За два дня до этого

По посыпанным мелким речным песком дорожкам бывшего Новодевичьего монастыря, после революции частью отданного под музей, а частью под квартиры персональных пенсионеров, деятельность которых так или иначе связывала их с Наркоматом просвещения, шел весьма крепкий старик, возрастом далеко за семьдесят. Гордая осанка, твердый, размашистый шаг и болезненно спесивое выражение лица выдавали в нем представителя так называемых «прежних людей» — правящего класса ушедшей эпохи, не нашедших себе места в новой.

Со времен Анатолия Васильевича Луначарского таковых обитало в монастыре, вероятно, больше, чем заслуженных пенсионеров Наркомпроса и оставшихся монахинь. Селили их в обитель под видом «потомков революционного поэта Михаила Лермонтова», не вдаваясь в детали, насколько наследие «мятежного поэта» согласовывалось с жизненной позицией его многочисленных «отпрысков».

В результате доживали здесь свой век наследники графа Шереметьева. Нашли приют важные чины императорского двора, многие бывшие аристократы и фрейлины. Не трудно догадаться, насколько искренней была симпатия этих людей к советской власти, но, поскольку большинство из них по возрасту мало уступало экспонатам монастырского музея, руководство города просто позволило им завершить свои дни рядом со значимым для русской культуры кладбищем, коротая время за бесполезной болтовней и грезами о прошлом величии.

Бывший предводитель нижегородского дворянства Василий Петрович Глебов шел твердой поступью, лишь для видимости опираясь на резную трость с тяжелым серебряным набалдашником, и глаза его наливались бессильной яростью и презрением к окружающему.

У Преображенской церкви он огляделся по сторонам и, пройдя Северные ворота, направился по пологому склону, поросшему деревьями и кустарниками, в сторону Большого пруда, у которого собралась на пикник большая шумная компания из десяти мужчин и четырех женщин. Все они были в возрасте, довольно скромно, если не сказать бедно, одеты, но пытались при этом хотя бы в мелочах сохранить былой светский лоск.

На белоснежной скатерти, расстеленной прямо на траве, пыхтел старинный ведерный самовар. Рядом стояли фарфоровые чашки и хрустальные розетки с вишневым вареньем, накрытые от роящихся мух льняными салфетками. На тарелках лежали еще дымящиеся вареники и ароматные кулебяки. Закуска оказалась почти не тронутой. Все внимание собравшихся в тот момент сосредоточилось на еще не старой женщине со следами увядшей красоты на бледном до синюшной немощи лице.

— дама высоким, крайне неприятным голосом с трагическим надрывом исполняла сентиментальный романс Бориса Прозоровского под аккомпанемент семиструнной гитары в руках седого как лунь старика с молодцеватой выправкой кадрового офицера. Остальные слушали. Некоторые со слезами на глазах.

Мужчины и женщины, собравшиеся у Большого Новодевичьего пруда, были членами литературного кружка некогда знаменитого поэта Бориса Садовского, волей случая оказавшегося последним осколком русского Серебряного века. Осколком, впрочем, не самым большим и не самым ярким. Исполнявшая романс Надежда Ивановна Воскобойникова была его женой, содержавшей при монастыре собственный спиритический салон, весьма популярный среди столичной богемы, во всем, даже в пустых чудачествах, подражавшей былым хозяевам жизни.

Такое было время. Различные союзы в обеих столицах рождались едва ли не в промышленных масштабах. Мистика, спиритизм, оккультные практики в них легко сочетались с разговорами о творчестве Жозе Эредиа, Франсиса Жамма и Жана Кокто, обсуждениями фильмов американского режиссера Эриха Штрогейма и их поэтическим осмыслением. Темой дискуссий становились новые тенденции в современном искусстве, как правило, с упором на зарубежный опыт. Все это густо приправлялось мировоззренческими и политическими вопросами, бо́льшая часть которых являла собой откровенную крамолу на советскую действительность.

Само собой, деятельность таких клубов просто не могла остаться вне поля зрения всесильного НКВД, который окормлял их, как пастух свое стадо. На месте одного разогнанного возникало полдюжины аналогичных. Руководили ими, как правило, один или два «непотопляемых» организатора, остальные участники представляли собой бесконечную череду меняющихся персонажей. Все группы имели претензии на некую элитарную исключительность и, как правило, носили причудливые названия.

Например, в «Штрогейм-клубе» обсуждали современное кино. В «Шекспир-Банджо» изучали драматургию и театр, создавали сценические интерпретации классических произведений и разыгрывали их в «театре для себя». Кружки «Академия» и «Фабзавуч» создавались специально для просвещения молодых людей, не искушенных в искусстве.

Зато в «Бодлеровской академии» утонченные эстеты читали друг другу свои собственные произведения, при этом отрицая любую советскую литературу за пределами своего круга. Как бы то ни было, участники таких клубов были молоды, жизнерадостны и с удовольствием превращали свою жизнь в веселую игру.

Однако собравшиеся у Большого Новодевичьего пруда отличались от них. Здесь не нашлось места для юных дарований и безвестных «гениев», эпатирующих публику блестящим высокомерием и восхитительной наглостью. У каждого за плечами был жизненный опыт, карьера, положение в обществе и заслуженное имя. Все в прошлом. Осталась лишь память о былом, причинявшая нестерпимую боль.

Уныние и безысходность — отражение избирательности памяти. Оглядываясь назад, отчаявшийся человек видит все развилки собственной истории, моменты выбора, когда все могло пойти по-другому, забывая, что каждый выбор имеет цену и не гарантирует счастливого исхода. А гнетущая тоска не позволяет отпустить утраты. Смерть, расставания, потери — неизбежная часть жизни, но смириться с этим трудно. Кажется, что вместе с ушедшими людьми и обстоятельствами человек теряет часть себя и жизнь никогда не будет прежней.

Ничего подобного у членов каких-нибудь «Шекспир-Банджо», «Бандаша» или «Шерфоля» в силу юного возраста в помине не было, а вот у обитателя Новодевичьего монастыря хватало с запасом.

Глебов подошел к компании как раз в тот момент, когда Воскобойникова закончила петь.

— Браво! — раздались восторженные возгласы и жидкие аплодисменты.

— Господа! Что же вы не едите? Все стынет! — Воскобойникова обвела гостей заботливым взглядом. — Угощайтесь. Милости прошу!

Слушатели, только что пускавшие сентиментальные слезы по былому, охотно откликнулись на приглашение, шумно приступив к довольно скромной трапезе.

— Нет и нет, дорогой мой граф! — воскликнул похожий на пасхального кролика знаменитый искусствовед профессор Сидоров. — Я продолжаю утверждать, что символизм мертв с приходом большевиков. В двадцать первом умер Блок, в двадцать четвертом ушел из жизни Брюсов. В тридцать четвертом Андрей Белый. Жив Вячеслав Иванов. Но молодые поэты, заимствуя символику, идеи космизма и урбанизма, антропософию оставляют невостребованной. А без нее нет символизма. Парируйте, батенька!

Благообразный старик с окладистой бородой и пышными усами, в прошлом талантливый художник и бывший граф Павел Сергеевич Шереметев, не ожидавший подобного напора, с удивлением посмотрел на профессора Сидорова.

— Да я же не спорю, уважаемый Алексей Алексеевич. Давайте лучше спросим, что об этом думает наше солнышко, Борис Александрович! Последний из могикан Серебряного века!

Все взгляды направились на худого, чахоточного вида мужчину шестидесяти лет, сидевшего в инвалидной коляске. Спинная сухотка вследствие застарелого сифилиса четверть века назад превратила пышущего здоровьем и творческой наглостью кумира экзальтированных курсисток, друга Блока, Бальмонта и Ходасевича в парализованного калеку, не способного передвигаться без посторонней помощи. Впрочем, болезнь не смягчила его взрывного, неуживчивого характера и никак не отразилась на его «пещерном» мировоззрении убежденного монархиста и дворянина-реакционера, полагавшего начало всех бед России — от реформ Александра II, особенно от отмены крепостного права.

Садовской, одетый в небесно-голубой халат с кружевным воротничком и серебряными пуговицами-гренадами, имел желчный, язвительный взгляд, точно ненавидел весь свет, но тщательно скрывал это за маской философского глубокомыслия и сдержанной рассудительности. Не произнося ни слова, он одними глазами подозвал жену. Воскобойникова сразу встала за спиной мужа и выдвинула коляску на середину импровизированного круга. Поэт внимательно, словно в первый раз, посмотрел в лицо каждого из стоявших вокруг людей.

— Я видел, как умер Белый, — наконец произнес он сиплым, словно простуженным голосом, ритмично грассируя и гнусавя, словно читал стихотворение. — Смерть так и косит наших… Тело сожгли. «Пепел» и «Урна»[12]… Ужасен конец всех символистов нашего поколения. Даже Ликиардопуло[13] сошел с ума… Медитации до добра не доводят. Белый умер от склероза мозга. Хоронили его по-собачьи, с музыкой и гвалтом.

Садовской еще раз осмотрел притихших слушателей слегка слезящимися, красными то ли от бессонницы, то ли от действий каких-то препаратов глазами, точно хотел убедиться, правильно ли его поняли и по достоинству ли оценили весь символизм сказанного.

— Всюду борьба обреченных миров, — продолжил он, удовлетворенно кивнув. — Иногда прошлое до того выпирает, что становится ясно ощутимым, почти осязаемым. Но одним минувшим разве прожить? А изнанку бытия, что сочится из старческих пор не только Москвы, но и всей страны, можно ли считать жизнью? Ведь русская история кончается, неумолимый химический процесс овладел бесчувственным телом разлагающейся России.

— Борис Александрович! — почти рыдая, завыл подошедший Глебов, театральным жестом закрывая ладонью лицо. — О! Мое бедное сердце!

Садовской бросил на Глебова быстрый взгляд и грустно усмехнулся:

— А сердце равнодушно. И так жутко внимать вашим рассказам: точно слушать панихиду над самим собой. Близится эпоха войн и военных слухов.

Несчастный калека снизу вверх посмотрел на Воскобойникову, мягко похлопал по руке, лежащей на его левом плече, и вдруг начал читать:

Раздались аплодисменты, сопровождаемые восторженными криками.

— Браво, Борис Александрович! Почитайте что-нибудь еще! Из нового!

Глебов с энтузиазмом тряс руку Садовского, точно собирался вытрясти из него эти поэтические откровения. Садовской с усилием вытащил ладонь из цепких объятий бывшего предводителя дворянства.

— Извольте, Василий Петрович. Не совсем новое, но…

Садовской закончил читать свое стихотворение без акцента на последней строчке, словно за ней должно было следовать продолжение. Но его не было! Наступила тишина, которую нарушил резкий и высокий голос Василия Глебова.

— Господа, доколе мы, настоящая русская интеллигенция, будем безропотно терпеть грубый большевистский сапог на шее нашей России? Пора что-то делать, а не просто болтать! Борис Александрович прав. Грядет время великого очищения. Солнце для России взойдет на Западе. Мы не можем его просто ждать.

Затеявший весь этот сыр-бор и на время ушедший в тень профессор Сидоров поддержал его с набитым ртом.

— Все верно, господа! — закричал он, размахивая надкушенной кулебякой. — Предлагаю прямо сейчас, здесь, в этом святом месте, объявить о создании антибольшевистской организации, целью которой будет являться возрождение монархии в России! Руководителем я предлагаю выбрать нашего обожаемого Бориса Александровича Садовского! Кто за?

Все присутствующие под одобрительные возгласы подняли руки.

— Единогласно!

Слегка ошарашенный таким напором Садовской протестующе замотал головой.

— Что вы, господа? Какой из меня главнокомандующий? Если кто и подходит на эту роль, то это наш предводитель дворянского собрания — Василий Петрович Глебов. Его хорошо знают на Западе. У него обширные связи среди эмиграции. В конце концов, он единственный из нас, кто был знаком с последним императором. Я же, с вашего разрешения, оставлю себе должность «начальника штаба»…

На секунду он задумался, почесывая до синевы выбритый подбородок:

— Кстати, как мы назовем нашу организацию?

Сразу посыпались предложения:

— Союз «Отечество»!

— «Земский собор»

Но Садовской, видимо, для себя уже все решил:

— Предлагаю назвать наш союз «Престолом». Возражений нет?

И на этот раз возражений не возникло. Зато разгорелась целая дискуссия о целях и задачах только что созданной подпольной организации. Воспользовавшись возникшей суматохой, Садовской жестом поманил к себе Сидорова.

— Голубчик, то, что вы предложили, — прекрасно! Но посмотрите вокруг. Это отряд ветеранов Крымской войны. Большее, на что способен каждый из них, — горланить лозунги. Алексей Алексеевич, я доверяю вам, как самому себе, поэтому говорю прямо: нам нужна новая кровь. Нужен молодой, крепкий организм, способный не только говорить, но и действовать! Вы можете найти такого человека?

— У меня есть такой человек!

— Прекрасно! Приведите его ко мне!