Был тихий августовский вечер. Дневная жара спала, но зной поднимался вверх от земли и от кирпичных стен, наполняя воздух неповторимым ароматом ванили и забродивших фруктов. Закат золотил крыши домов, создавая ощущение волшебной нереальности. Неверной, дрожащей от колыхания воздуха иллюзии. Казалось, весь город был соткан из золотых нитей и алмазной пудры столь тонкой выделки, что коснись рукой, и мираж исчезнет, а вместе с ним исчезнет и сам город: его бульвары и парки, его архитектура, наконец, его четыре десятка только официально зарегистрированных рынка, столь значимых для каждого москвича. А главное, исчезнут сами москвичи, со всеми своими кошками, собаками и лошадьми. Но нет — в следующий миг солнце спряталось за ближайшее строение. Дым наваждения рассеялся, а все осталось на своих местах. Москва — не фата-моргана, Москва — это Город!

Двадцать третий трамвай с лобовыми фонарями зеленого и синего цвета свернул со стороны Оружейного переулка, издав резкую трель, схожую с металлическим треском будильника или школьного звонка. Проехал метров триста и остановился на 3-й Тверской-Ямской улице рядом с бывшим доходным домом Безобразовых. С трамвайной площадки на вздувшуюся от времени мостовую, сделанную из мелкой брусчатки под странным названием «кляйн-фластырь», бодро соскочил один единственный в тот вечерний час пассажир. Трамвай клацнул сцепкой и укатил в направлении Белорусского вокзала, за четыре года до того бывшего Белорусско-Балтийским, а до того Александровским, Брестским, Смоленским…

Александр Демьянов в пиджаке «букле», фланелевых брюках и двухцветных штиблетах-спектейторах, словно сошедший не с московского трамвая, а с постера голливудского фильма, закурил тонкую, с длинным мундштуком сигарету «Метро», из пачки, которую полчаса назад купил в магазине «Табак» на Петровке, и, перейдя на другую сторону улицы, направился к дому «Сахаротреста», расположенному в трех минутах ходьбы от остановки.

Исторически сложилось так, что в районе было мало крупных предприятий, даже после революции промышленное строительство обошло его стороной. Зато здесь оказалась сосредоточена едва ли не бо́льшая часть городских издательств и типографий, поэтому когда в середине двадцатых годов власти затеяли реконструкцию, то большинство жилых домов здесь было построено для печатников, служащих министерств и трестов, а также творческой элиты — артистов, музыкантов, композиторов. В этом читалась какая-то ирония, если вспомнить, что за триста лет до того где-то недалеко располагалась скоморошья слобода с кладбищем неприкаянных лицедеев.

Дом, расположенный на пересечении 2-й Тверской-Ямской и 3-й Миусской, называемый домом «Сахаротреста», отличался от остальных. С первого по четвертый этаж в нем располагались квартиры ответственных работников Главсахара и других учреждений, связанных с системой Наркомпищепрома, а также квартиры для временного размещения иностранных специалистов, участвующих в строительстве сахарных заводов по всей стране. На пятом этаже находилось общежитие коридорного типа, а на шестом этаже — столовая с кухней. Маленький Вавилон в большом городе! Здесь никто никого толком не знал и не особенно стремился к этому. Хорошее место, чтобы не привлекать лишнего внимания, если сам стремишься его избежать.

Демьянов вошел в первый подъезд дома не с парадного входа, выходящего на улицу, а с черного, со двора.

Поднялся по лестнице на третий этаж и осмотрелся. На лестничной площадке, украшенной кадкой с чахлым, словно объеденным мышами фикусом, напротив друг друга располагались две квартиры. На двери одной была прибита позолоченная, с красивым вензелем цифра 3, на другой — скромная, жестяная 4. Демьянов достал из кармана ключ и открыл дверь в четвертую квартиру.

В двухкомнатной квартире, обставленной по-спартански скромно, без лишних запросов, его уже ждали. В гостиной за столом сидели двое: начальник 2-го отдела 3-го управления НКВД СССР Виктор Ильин и начальник 1-го отделения того же 2-го отдела Михаил Маклярский.

— Разрешите войти? — с порога спросил Демьянов.

— Вы уже вошли, — сухо прокомментировал его вопрос Маклярский.

— Здравия желаю! — не моргнув глазом, произнес вошедший. — Вызывали?

— Вызывал.

Маклярский, не меняя серьезного выражения лица, продолжал отвечать скупыми короткими фразами, но его непосредственный начальник, напротив, широко улыбнулся и дружески махнул Демьянову рукой.

— Вызывали. Ты садись, крестник.

Мягкий, интеллигентный, с профессорскими манерами, Ильин пользовался в НКВД большим уважением. Он стремительно продвинулся во 2-м Секретно-политическом отделе, бывшем, по существу, идеологической контрразведкой НКВД, сразу по приходе в наркомат Лаврентия Берии и к началу сорок первого года был уже на генеральских постах. К Демьянову он относился с особенной теплотой. Они познакомились еще в начале тридцатых, когда молодой любитель поэзии Генриха Гейне только вступил в ряды спецагентов НКВД. Именно Ильин помог Демьянову со временем стать настоящим опером, оттого и называл его своим крестником.

Михаил Маклярский являл собой прямую противоположность Ильину. Немногословный, замкнутый, держащий себя со всеми одинаково сдержанно. Однако прозвище Сценарист, закрепившееся за Маклярским у коллег по цеху, само по себе много говорило о его способностях.

— Ну что, Саша, — спросил Ильин, с усмешкой глядя в глаза Демьянову, — еще не надоело делового перед великосветскими жлобами играть?

Демьянов поморщился:

— Честно признаться, Виктор Николаевич, тошнит от них!

Маклярский бросил на Демьянова строгий взгляд:

— Это ваша работа! Ее тоже надо делать. Что с немцами?

— Я докладывал. Пока на прямую вербовку не идут. Предлагаю ускорить процесс…

Маклярский поднял руку, жестом перебивая Демьянова:

— В этом нет необходимости. У вас будет новое задание.

Он положил на стол свой большой «совнаркомовский» портфель с двумя замками. Такой портфель составлял голубую мечту советского чиновника и стоил в ГУМе 50 рублей — немалые по тем временам деньги. Из портфеля Маклярский достал папку и протянул Демьянову:

— Ознакомьтесь.

Сверху лежали листы бумаги, исписанные мелким каллиграфическим подчерком, с несколькими строчками, выделенными красными чернилами.

Донесение спецагента «Старый» (принял Маклярский):

«Получив от Садовского предложение об установлении связи с немцами, я по вашему указанию дал на это согласие, после чего Садовской поручил мне подобрать группу лиц для использования их в целях установления связи с немцами и проведения антисоветской работы в Москве. Воспользовавшись этим предложением Садовского, в качестве якобы одного из активных участников предложил кандидатуру Демьянова».

Демьянов отложил донесение в сторону:

— Что это?

— Слышал про операции «Трест» и «Синдикат-2»? — спросил у него Ильин.

Демьянов пожал плечами:

— В разведшколе изучали.

Маклярский нетерпеливо кивнул и пальцем указал на раскрытую папку:

— Принято решение о проведении операции под кодовым названием «Монастырь». Вы подключены. Читайте.

Следующий документ оказался интересней предыдущего. Он был напечатан на машинке и в оригинале наверняка содержал несколько страниц текста, но здесь лежал только лист с выдержками из плана оперативных мероприятий.

«По агентурному делу "Монастырь".

I. В течение ряда лет в Москве разрабатывается видный монархист, известный русский поэт Борис Садовской и его жена Наталья Ивановна Воскобойникова, в прошлом фрейлина царского двора. Чета Садовских связана с церковно-монархическими группами старцев (бывших монахов и монахинь), которые, находясь в глубоком подполье, пытаются влиять на массу верующих в антисоветском духе.

II. В 1933 г. органами НКВД была вскрыта и арестована монархическая группа молодежи, группировавшаяся вокруг Садовского, сам Садовской арестован не был.

Разгромленная группа уже тогда ориентировалась на германский фашизм.

Вторая группировка, созданная Садовским, была ликвидирована в 1935 г. Эта группа ставила перед собой задачи террористического порядка.

Несмотря на периодическое уничтожение антисоветских связей Садовского, он пытается и в настоящее время сколотить вокруг себя контрреволюционные элементы для борьбы с Советской властью.

III. В этой связи целесообразно использовать имя Садовского и его ближайших антисоветских связей для:

а) создания канала, по которому можно будет забрасывать нашу специальную агентуру в Германию;

б) дезинформации немцев о положении в СССР;

в) выяснения круга вопросов, интересующих немцев по СССР.

Для решения этой задачи будут использованы проверенные агенты: Старый и его жена Мир; Гейне и его жена Борисова».

Демьянов обвел удивленным взглядом начальство:

— Какая Борисова? Я не женат.

Маклярский в первый раз за разговор криво усмехнулся:

— Жена — дело наживное. Работать будете в паре.

— Зачем? Я привык работать один!

Маклярский смерил Демьянова холодным, как лезвие ножа, взглядом и произнес раздраженно:

— Инженер-электрик «Мосфильма» Александр Демьянов может сказать «не хочу». Кадровый агент НКВД Гейне не имеет на это права. Свободны.

Расстроенный Демьянов бросил жалобный взгляд на Ильина, словно обиженный ребенок, ищущий поддержку у взрослого дяди, но тот в ответ только руками развел.

— Вопросы? — спросил нетерпеливый Маклярский.

— Просьба! Из Ленинграда приехала моя мама. Разрешите ей остаться здесь, со мной.

Маклярский переглянулся с Ильиным и одобрительно кивнул головой:

— Не возражаю. Для пользы дела это, наверное, даже хорошо!