Четверг. 16 января 1942 года. Окраина Можайска — Гжатск

Демьянова разбудила звенящая тишина. Тишина была абсолютной. Точно его поместили в железную капсулу и опустили на дно моря. Не слышно было ровным счетом ничего из того, что обычно сопровождает нас в жизни. Ни голосов людей, ни шума автомобильных двигателей. Мир снаружи оказался вдруг мгновенно замороженным каким-то неведомым оружием. Ледяная стужа закладывала уши и словно обручем сковывала голову. Даже пар от дыхания казался густым и плотным, будто замерзал на лету и превращался в иней, не успев осесть на что-то твердое.

Сквозь щель в досках сарая пробивался яркий солнечный луч, словно в призме, делившийся на все цвета радуги. В этом «праздничном» разноцветье искрились снежинки, падавшие с потолка. Снежинок было так много, что на полу уже образовался небольшой сугроб высотой сантиметров двадцать.

— Утро? — удивился Демьянов. — Сколько же я проспал?

Ответить на этот вопрос у него не было возможности, а выяснять у других не было желания. Да и не было никаких других. Его словно забыли. Возможно ли такое на войне? На войне возможно все! Но подспудно, где-то глубоко в сознании крутилась назойливая мысль: «А может, и нет никакой войны, и не было никогда, а я просто сплю?»

Впрочем, мысль была вздорной, и Александр отогнал ее, резко качнув головой, отчего шейные позвонки громко хрустнули и больно заломило в затылке. Война никуда не делась, она была рядом — здесь и сейчас. Подтверждением тому служило вонючее, окровавленное тряпье, из которого Демьянов соорудил берлогу. Каким бы тошнотворным в тот момент ни казался запах в его убежище, сейчас оно спасало ему жизнь, а к смраду в конце концов несложно и привыкнуть. Главное, не предъявлять слишком большие требования к собственному обонянию.

Тем не менее можно было сколь угодно долго философствовать, сетуя на превратности судьбы, — это никак не решало главных вопросов: почему его так долго держали в этом мерзлом сарае и что творится снаружи? Чтобы хотя бы попытаться ответить на это, надо было сделать над собою усилие и покинуть уже обжитую «берлогу».

Саша высунул лицо из вороха тряпья, и его мгновенно сковал мороз. Щеки онемели. В нос словно впились сотни тонких и острых игл. Казалось, даже глазные яблоки замерзли, превратившись в две мутные ледышки.

— «Сколько же сейчас градусов?» — с тоской подумал Демьянов и, собравшись с духом, выбрался наружу. Закутавшись с головой в относительно чистое верблюжье одеяло, он осторожно подобрался к двери и прислушался. Снаружи по-прежнему была тишина, будто там все вымерли или вымерзли, что более походило на правду. Неожиданно в этой почти абсолютной тишине он услышал скрип снега под ногами, и скрип этот приближался. Кто-то медленно шел в сторону гауптвахты. Демьянов резко отпрянул назад к «берлоге» и настороженно замер.

Раздался металлический скрежет ключа, проворачиваемого в замке. Дверь пару раз дернулась.

— Scheiße! Alles ist gefroren[9].

Скрежет, сопровождаемый громким пыхтением, повторился вновь. На этот раз попытка оказалась удачной. Дверь резко распахнулась, запустив в помещение облако из мелких снежинок, похожее на утренний туман над рекой. Когда туман рассеялся, у пленника глаза полезли на лоб. Человек, стоявший в дверях, мало чем походил на непобедимого солдата тысячелетнего рейха. Сказать, что его внешний вид был странным, — значит сильно приукрасить действительность. Все выглядело намного хуже!

Обут немец был во что-то, напоминающее огромные валенки на самодельных деревянных подошвах. Из их широких голенищ в разные стороны торчали пучки соломы, щедрой рукой заткнутые внутрь. На голове поверх грязного ситцевого платка — дырявый шерстяной подшлемник, ток, на который нахлобучена давно потерявшая форму полевая пилотка вермахта образца 1938 года. Длинная серо-зеленая шинель, не перехваченная в поясе армейским ремнем, зато застегнутая на все пуговицы от паха до горла, делала фигуру похожей на коровье ботало. Под шинелью легко угадывался целый гардероб неуставной одежды: от шерстяных платков до женской кацавейки.

Едва ли не единственное, что выдавало в этом человеке солдата доблестного вермахта, — это карабин «Маузер-98k», висевший у него за спиной.

«Видимо, обозник…» — отметил для себя Демьянов, острым взглядом оценив вошедшего.

— Инженер, живой? — удовлетворенно произнес немец, увидев стоящего перед ним Александра. — Это хорошо! Я поставил на тебя пачку Eckstein. Парни в хозчасти не верили, а я говорил, что для русских минус сорок — полная ерунда, они при такой погоде в пруду купаются!

Немец говорил на платском диалекте, что делало его речь сущей катастрофой для человека, изучавшего классический литературный хохдойч. Впрочем, смысл сказанного Демьянов понял правильно и невесело усмехнулся.

— Значит, цена моей жизни — пачка сигарет. Право слово, недорого!

— Это как посмотреть, — возразил болтливый обозник, — когда жалование тридцать рейхсмарок, а пачка Eckstein стоит три с половиной рейхспфеннига, то в месяц совсем не дешево получается!

Немец шмыгнул красным носом и мечтательно зажмурился:

— Дома, в Гамбурге, я курил только Reemtsma R6 по четыре рейхспфеннига за десять сигарет… Впрочем, сейчас война, — одернул он сам себя, принимая деловой вид, — у меня приказ господина капитана! Прошу прощения, но я обязан тебя обыскать.

— Обыскивайте, — безразлично пожал плечами Демьянов, понимая, что вслед за этим последует что-то важное. Станет ему лучше или хуже — оставалось только гадать. Ясно было одно — положение непременно изменится.

Немец, продолжая неловко извиняться, неумело, но весьма тщательно обыскал Демьянова.

— Все чисто, — кивнул он, — можем идти.

— Куда?

— Не знаю, пока в штаб полка.

Никакого штаба, по существу, уже не было. В пустой избе царил первозданный хаос. Кругом валялись пустые ящики и перевернутые стулья. На столе стояла брошенная печатная машинка Rheinmetall Borsig с десятком вырванных с мясом лапок клавиш. Под ногами валялись какие-то картонные папки и бумаги. И вокруг никого. Только у остывающей печки, прижавшись к ней спиной, сидел одинокий солдат с нашивками обер-гефрайтера.

— Макс, — воскликнул удивленный обозник, — где штаб?

— Эвакуировался уже час назад, — ответил ефрейтор на прекрасном хохдойч и поднялся с лавки, тяжело опираясь на свой карабин.

Обозник растерянно развел руками:

— А что с русским делать?

— Давай мне. У меня задание — доставить его в Гжатск, в штаб 9-го армейского корпуса генерала Ханса Шмидта.

— Отлично! — Лицо обозника расплылось в довольной улыбке. — Побегу к своим в хозчасть. А то черти без меня драпанут!

— Прощай, инженер! — дружелюбно кивнул он Демьянову. — Надеюсь, тебя не поставят к стенке ни наши, ни ваши!

— Прошу следовать за мной, — произнес обер-ефрейтор, как только веселый ганз[10] скрылся за дверью. — У нас мало времени.

Они шли по дотла сожженным окраинам Можайска. Уцелевших зданий почти не осталось. Кругом царили хаос и разрушение. В тридцать шестом Александр был здесь с писателем Борисом Пильняком. Теперь он смотрел во все глаза и среди руин, обрушенных стен и закопченных остовов печных труб не узнавал тихих улочек старинного русского города.

Гражданских на улице не было видно. Живые прятались, мертвые лежали по придорожным канавам, заметенные снегом. Убирать их никто не собирался.

Красная армия наступала на город. Фашисты отступали. Канонада, затихшая было вчера, сегодня возобновилась с новой силой, и, судя по грохоту разрывов, линия фронта неумолимо приближалась. Паники у немцев еще не наблюдалось, но апатия и растерянность ощущались в полной мере.

Похожие на бездомных нищих, солдаты непобедимой Германии кучками грелись у костров, протягивая замерзшие руки к огню и с тоской прислушиваясь к звукам боя, разгорающегося уже на ближних подступах к городу. Рядом стояли обледенелые машины с неработающими двигателями. Водители и механики потеряли последнюю надежду, пытаясь запустить моторы всеми известными им способами.

В такой ситуации основным средством передвижения, как в былые времена, опять стал пароконный пехотный обоз Hf.2, представлявший собой массивную телегу, запряженную двумя здоровенными битюгами. Мимо Демьянова неспешно прокатила одна из них, груженная, как трамвай в час пик, заметенными снегом солдатами с серыми осунувшимися лицами. Обмороженный верховой, сидя на одном из битюгов, пытался управлять телегой, хлеща по крупам лошадей задубевшими на морозе вожжами. Могучие животные покорно слушались возницу, хотя и выполняли его команды медленно, словно через силу. Следом двигалась целая вереница таких телег.

На пригорке у Чертановского кладбища стояли два танка с короткими, словно обрезанными стволами. Демьянов, неплохо разбиравшийся в военной технике, с первого взгляда определил, что это средний немецкий танк Pz. III модификации или H, или J. Танкисты развели под днищами боевых машин небольшие костерки, надеясь таким способом удержать моторы от промерзания, но солдатская смекалка на этот раз сработала ровно в обратную сторону. Огонь от костра растопил мерзлый грунт, и одна из грозных машин вдруг заскользила вниз с пригорка прямо на телеги. Испуганные солдаты с криками бросились врассыпную. Танк, тем временем продолжая двигаться, наехал на один обоз, смяв его в щепки и покалечив лошадей, после чего скатился в овраг и завалился на бок.

Следом началось бурное выяснение отношений между инфантерией и панцерваффе, в котором пехота, в силу преобладающего большинства, одержала верх над танкистами.

— Жуткая зима! Ужасное время! — словно извиняясь за произошедшее, произнес конвоир и неожиданно представился: — Меня зовут Макс Шнайдер. — Вы знаете, — добавил он, не дав Демьянову ответить, — до войны я был дирижером Берлинской филармонии. Я был во многих странах, в том числе и в России. Я проехал ее всю, до Владивостока. Ваша страна огромна!

Дирижер помялся и закончил, понизив голос до полушепота.

— Мне кажется, наивно было даже думать — завоевать такую территорию всего за полгода.

Демьянова внутренне покоробило это неожиданное признание очевидно образованного и интеллигентного немца.

— Все они говорят, что знают Россию, но осознавать ее начинают только тогда, когда упрутся лбом в суровую действительность! Даже деревенщина из Гамбурга рассуждает о нас с видом эксперта, а сам, вероятно, за всю свою жизнь дальше Хольма и Штелле[11] не был.

Демьянов неопределенно кивнул головой и, улыбнувшись, спросил немца с легкой иронией в голосе:

— Скажите, господин Шнайдер, вы собираетесь до Гжатска конвоировать меня все семьдесят километров пешком или у нас есть варианты?

Дирижер встрепенулся и принялся растерянно оглядываться по сторонам.

— Конечно нет. Нас отвезут. Где-то тут должен стоять штабной «Кюбельваген» с курьером в Гжатск.

Найти машину в том хаосе, что творился вокруг, казалось делом безнадежным. На счастье, штабс-фельдфебель сам отыскал их среди гудящих машин, скрипящих повозок и толпы отступающих фрицев. Размахивая секретным донесением перед носом дирижера, он орал как полоумный, изрыгая из себя площадную брань и слюни ярости:

— Макс, кретин… свинья… вошь лобковая! Где тебя черти носят? У меня срочное донесение в штаб корпуса. Мне ждать некогда. Еще минута, и уехал бы к дьяволу, не дожидаясь ни тебя, ни твоего задержанного.

В ответ флегматичный дирижер, стоя навытяжку, после каждого выпада в его сторону делал круглые глаза и повторял:

— Виноват, господин штабс-фельдфебель!

После пятого повтора унтер-офицер вдруг осознал, что надрывает глотку понапрасну, ибо обер-гефрайтер Макс Шнайдер мог повторить это еще добрую сотню раз, а время шло. Плюнув себе под ноги, он безнадежно махнул рукой и, кивнув на стоящую рядом машину с работающим двигателем, устало произнес:

— Поехали, сволочи!

Вчетвером они довольно удобно устроились в кабине крохотного на вид «Кюбельвагена». Судя по всему, при необходимости в нем могли поместиться и все пятеро. Демьянов увлекавшийся не только лошадьми, но и всевозможными механизмами, не удержался и спросил водителя:

— Интересный агрегат! Полный привод?

Водитель коротко обернулся назад и бросил на Александра уважительный взгляд:

— Точно! Полный. Интересуетесь техникой?

— С детства. А какова мощность двигателя?

— Двадцать три с половиной лошадиных силы!

— С задержанным не разговаривать, — скомандовал недовольный штабс-фельдфебель и погрозил водителю кулаком: — Ты что, сукин сын, правил не знаешь?

Все оставшееся время ехали молча. Несмотря на брезентовую крышу, в машине было довольно тепло, и Демьянов, убаюканный тихим стрекотаньем мотора, монотонной дорогой и однообразным пейзажем за окном, вновь задремал.