Далеко за полночь Мария Николаевна возвращалась домой, трясясь на жесткой скамейке пустого в столь поздний час 33-го трамвая. После того как в январе отменили осадное положение и в городе вновь общественный транспорт заработал по довоенному расписанию, задерживаться на работе превратилось у нее из служебной необходимости в личную потребность. Работала она в машбюро филиала знаменитого ЦАГИ, расположенного на улице Радио. Работы было много, но не настолько, чтобы превращать ее в каторгу. Просто душевные переживания и источающее чувство тревоги лучше всего было скрывать в одиночестве, с головой окунувшись в работу.

Благо такая возможность существовала, поскольку начальство относилось к такому поведению трудолюбивой сотрудницы с пониманием и не задавало лишних вопросов.

Путь ее лежал через Сыромятнический проезд и Костомаровский переулок к Курскому вокзалу, а дальше либо пересесть на «Букашку», круглосуточно курсировавшую по Садовому кольцу, либо пройти полчаса пешком до дома. Маршрут был привычен и не вызывал неудобств.

На этот раз за две остановки до конечной в свете ярких трамвайных фонарей ей показалось, что в кабине автомобиля, свернувшего на Нижнюю Сыромятническую улицу, она увидела сына. Александр сидел рядом с водителем и курил неизменные папиросы. Она могла поклясться, что не ошиблась. Заинтригованная этим обстоятельством, женщина вышла на пустынной остановке и направилась вслед уехавшему автомобилю.

Не пройдя и сотни метров, Мария Николаевна увидела группу людей, собравшихся у старой проходной завода «Манометр». Материнское сердце не могло обмануться. Женщина сразу узнала сына. Александр вместе с невысоким мужчиной в круглых роговых очках о чем-то договаривались с вахтером у проходной. Вахтер вел себя крайне подозрительно. Он все время кивал головой, точно соглашался со всем, что ему говорили, а под конец и вовсе встал навытяжку и отдал честь, после чего человек в роговых очках призывно махнул кому-то рукой. В следующую секунду из припаркованной у завода полуторки несколько здоровых парней в штатском вытащили тяжелые ящики и в сопровождении охранника занесли их на территорию завода.

— Саша! — громко позвала сына Мария Николаевна.

Демьянов и его спутник одновременно повернулись на голос, переглянулись и как ни в чем не бывало направились к легковой машине, припаркованной рядом с полуторкой.

— Саша! — еще раз крикнула растерявшаяся женщина и прибавила шаг, желая догнать сына, который в этот момент почему-то оглох и ослеп, не замечая собственную мать. — Саша, стой!

С тем же успехом можно было кричать против ветра. Ее словно не слышали. Мужчины просто сели в машину. Мотор взревел, и черный воронок, шурша шинами, покатил, ускоряясь, в сторону Сыромятнической набережной. Спустя считаные секунды он исчез за поворотом, оставив Демьянову в полном недоумении относительно произошедшего.

Выехав на Яузу, Ильин и Гейне перевели дух и расслабились.

— Чуть не попались, — с улыбкой покачал головой Ильин. — Вот скажи мне, крестник, что твоя матушка тут делала?

— Не знаю, Виктор Николаевич, но могу узнать!

— Не надо. Как ты с ней объясняться будешь? Спалишь контору! Пусть лучше с Садовским наблюдениями поделится!

— Не получится. Она прервала общение с Садовским. Подозревает меня в сотрудничестве с немцами.

Ильин бросил на Демьянова удивленный взгляд:

— Она следит за тобой? Так не пойдет. Чего доброго, заявит. Необходимо исключить любой фактор риска, поэтому ситуацию с твоей матушкой надо решать незамедлительно.

Ильин говорил непривычно резко. После его слов Демьянов внутренне напрягся и с тревогой посмотрел на всегда мягкого и благоволившего к нему начальника…

Утром на кухне Марию Николаевну, как всегда, первой встретила Пижонова, державшая толстыми и плотными прихватками горячий чугунок с каким-то неаппетитным на вид варевом. Она задержалась на кухне лишь потому, что услышала чьи-то шаги, а свежая новость, которой она спешила поделиться с соседями, жгла ей нутро сильнее, чем горячий чугунок руки.

— Николавна, слышала, что фашист проклятый делает? Ночью целый завод взорвал!

— Где? — холодея от предчувствия беды, спросила Мария Николаевна, несмотря на то что давно зарекалась общаться с Пижоновой.

— Да тут, рядом. «Манометр». У моей знакомой там муж ее свояченицы токарем работает. Сказывает — жуть! Все в труху!

— Бомбежка?

— Какое там, диверсанты, сволочи!

— Вот зачем вы говорите то, чего не знаете? — вступила в разговор маленькая и угловатая, как подросток, студентка Тося. — По радио передавали. Не взорвали, а подожгли. Пожар к утру потушен, но завод пока не работает. Ремонтируют.

— Ты, свисток, молчи! — отмахнулась от девушки Пижонова. — Много твое радио знает! Говорю, взорвали!

— Пижонова, кончай панику сеять!

На кухню, стуча деревянным протезом, зашел дядя Миша «Артиллерист», потерявший левую ногу где-то под Вязьмой.

— «Манометр» — это что? Это в первую очередь мины и прочее вооружение. Если бы все в труху, то от тебя здесь одна резинка от «семейников» осталась.

— Тебе какое дело до моего гардероба, Джон Сильвер колченогий? Жену свою учи!

— Ах ты, чувырло братское! Кулацкая твоя рожа! — влезла в разговор разъяренная жена инвалида. — Миша — бывший артиллерист. Он знает, что говорит! Вот и в газете пишут: пожар!

Скоро спор охватил всех обитателей коммунальной квартиры, а последствия диверсии разрослись до катастрофы городского масштаба, и никому из спорящих на кухне соседей не было ведомо, что ночью на заводе «Манометр» сгорели старые складские помещения, которые по плану реконструкции должны были быть снесены еще в 1940 году. Тогда война помешала, теперь она же и помогла!

Мария Николаевна тихо и незаметно оставила спорящих соседей выяснять, кто из них обладает наиболее полной и достоверной информацией о ночном происшествии. Она зашла в свою комнату и, упав на колени перед маленькой иконкой Богородицы, висевшей на стене, принялась истово молиться.