Впервые за две недели Александр Демьянов смог выйти из дома не таясь. Открыто и свободно! Он шел по городу, вдыхал его терпкий воздух, казалось, пропитанный самой войной. Так пахли солдатские шинели, сгоревший порох, окровавленные бинты в лазарете и бочки с мазутом. Так пахли угли пожарищ и битый кирпич и старая штукатурка на месте развалин жилых домов. По-другому и быть не могло. Немец всей своей армадой стоял всего в каких-то двух часах езды на машине. Москва жила по законам прифронтового города.

Строго соблюдался комендантский час, улицы патрулировались красноармейцами, на ветровых стеклах автомобилей были наклеены пропуска, а окна домов крестообразно обклеивались бумажными полосами. Затемнение было обязательным. Вечером над городом, как в каком-то фантастическом фильме, всплывали сотни привязанных аэростатов воздушного заграждения. Зрелище завораживающее и пугающее одновременно. Но оказалось, что и к этому можно было быстро привыкнуть и не обращать внимания.

На газетной тумбе рядом с домом висел свежий плакат. На нем фигуристая спортсменка в белом трико с красной звездой на груди извещала прохожих, что 5 июля на стадионе «Динамо» состоятся традиционные соревнования по легкой атлетике: бег на 100 метров, прыжки в длину с разбега, метание диска и эстафеты — 5 по 1000 метров у мужчин и 5 по 500 метров у женщин. Мирная жизнь продолжалась даже в прифронтовом городе.

Прыгая через ступеньки, Гейне спешил в квартиру на Садово-Спасской. Дверь открыла Пижонова.

— Опаньки! Кто к нам пришел! — воскликнула она, не вынимая папиросы изо рта. — Где был? Мать не уважаешь?

— В командировке был, — нехотя ответил Демьянов и, отодвинув настырную бабу рукой, пошел к комнате матери.

— Вот как! — надсадно завопила Пижонова. — Наши мужики на фронте, а он по командировкам шляется!

Насколько помнил Гейне, никакого постоянного мужика у Пижоновой никогда не было и на войну она никого не провожала, но не вступать же из-за этого в перепалку с патентованной скандалисткой.

Мария Николаевна сидела у окна в старом кожаном кресле и смотрела на дверь. При виде сына глаза ее наполнились слезами, то ли от волнения, то ли от счастья, переполнившего ее душу.

— Сашенька!

Гейне поставил у порога принесенный пакет с продуктами и бросился к ногам матери, осыпая ее руки поцелуями.

— Матушка, я вернулся!

— Ты не спешил, — произнесла она, мягко гладя рукой по голове сына, — я знала, что ты в Москве. Мне звонили.

— Кто? Ах, да… Таня.

Демьянов поджал губы и нахмурил брови, но тут же, словно спохватившись, обнял мать и положил ей голову на колени. Совсем как в детстве.

— Я не мог раньше. Я потом все объясню!

— Не надо. — Мария Николаевна продолжала нежно гладить голову сына. — Не спеши! Давай просто посидим. Как раньше.

— Я тут продукты принес. Мыло, консервы, крупа…

— Тсс! — мягкая, пахнущая лавандой ладонь матери коснулась губ сына. — Помолчи. Немного.

Так они и сидели, словно вне времени. Он положил голову на колени матери. Она гладила по его голове мягкой рукой. Сын молча наслаждался, как маленький мальчик, даже не замечая, как по щекам матери текли слезы. Одна слезинка скатилась и упала ему в ухо.

— Ой! — воскликнул Гейне, поднимая голову. — Ты плачешь? Почему?

— Из-за тебя!

— Я здесь!

— А где ты был все эти месяцы?

— Я же уже говорил. В Алма-Ате. Ты могла спросить у Татьяны.

— Я ей не верю.

Демьянов поднялся на ноги и с удивлением посмотрел на мать:

— Вот как! И кому ты тогда веришь? Где, по-твоему, я был?

Мария Николаевна вытерла опухшие глаза платком и с болью посмотрела на сына:

— Мне сказали, что ты перешел на сторону немцев и ушел к ним за линию фронта.

От такого откровения Гейне ощутил настоящее потрясение, но виду не подал. Наоборот, иронично улыбаясь, он спросил как о вещи недостойной внимания:

— И кто такое сказал?

— Угадай! Твой новый друг, поэт Садовской.

Демьянов глубоко вздохнул и с силой выдохнул, после чего крепко обнял мать и произнес с укором:

— Значит, Тане ты не веришь, а Садовскому поверила?

Мария Николаевна промолчала, глядя в окно.

Гейне окончательно взял себя в руки только у обшарпанной двери обители «последнего титана Серебряного века», как порой именовали Садовского окололитературные подхалимы, всегда вьющиеся вокруг любой литературной знаменитости.

Гейне кипел, недоумевая, как еще не выживший из ума старик мог сказать такое матери своего же собственного курьера, тем самым подставив под удар всю организацию? Отсюда напрашивался вывод: либо Садовской провокатор, либо человек, затеявший свою собственную игру с неизвестными целями. Впрочем, был и третий вариант — Садовскому было просто скучно, и он играл людьми, как играл своими рифмами.

Как исполнитель, Гейне не был посвящен во все тонкости деталей операции «Монастырь», разработанной начальниками 3-го и 4-го управлений НКВД Николаем Горлинским и Павлом Судоплатовым, но был в курсе, что Бориса Садовского регулярно подставляли в качестве приманки для антисоветски настроенных жителей столицы. Три раза арестовывали людей из его окружения, а сам он при этом оставался на свободе. Демьянов и сам не раз разрабатывал таких персонажей и в Питере, и в Москве. Он понимал, что в качестве руководителя «Престола» Садовской был удобен, но опасен, как незнакомая змея. Не знаешь, укусит ли и смертелен ли яд.

Оставив эмоции у порога Преображенской церкви, Гейне вошел в квартиру Садовского, привычно собранный и готовый к работе. Его встретили как римского триумфатора или вестника, принесшего благую весть. В квартире находились все посвященные в цели «Престола». Сам Борис Садовской, Надежда Ивановна Воскобойникова, Глебов, профессор Сидоров (он же — Старик) и его жена Вера Сергеевна (она же — Мир). Эти пришли скорее для контроля ситуации и параллельного отчета.

— Батенька мой, — восторженно ревел Садовской, катаясь вокруг Демьянова на своей коляске. — Как же я рад вас видеть! Неужели прямо с той стороны?

— Не совсем. Чтобы не вызвать подозрений, две недели пришлось добираться до Москвы окольными путями.

— Понимаю! А как решили вопрос с командировкой?

— Тут все просто, — отмахнулся Гейне. — Борис Александрович, отец Тани, все сделал через свои связи. Так что я чист!

— Великолепно! Ну, рассказывайте о главном! Как все прошло?

Демьянов торжественно осмотрел всех присутствующих, сидевших за столом, затаив дыхание, и широко улыбнулся:

— «Престол» очень заинтересовал германское руководство. Нам поверили.

В комнате раздались аплодисменты и радостные возгласы.

— Абвер для начала поставил перед нами несколько задач. — Гейне вытащил из внутреннего кармана листок бумаги и развернул его.

— Вы что же, — с осуждением покачал головой Сидоров, — с этой бумажкой через линию фронта?

— Ну что вы, Алексей Алексеевич, это я час назад дома записал. По памяти. Соблаговолите!

Он протянул бумагу Садовскому. Тот с каким-то благоговением принял ее, точно это был наградной лист от Верховного командования вермахта.

— Тут всего четыре пункта, и ничего про будущее России! — удивился поэт.

— Борис Александрович, по-моему, вы торопитесь, — покачал головой Гейне. — Вы же сами говорили: «Сейчас ждать и быть готовым, а как падет советская власть, выступить с категорическим принятием немецкого руководства на первое время и начать исподволь агитацию за установление монархии…»

— Ради бога, — не выдержав, вступил в их спор Глебов, — что там за четыре пункта?

— Прошу прощения, господа! — встрепенулся Садовской. — А пункты такие: первый — активизировать антисоветскую пропаганду среди населения, всячески восхваляя гитлеровскую армию и «новый европейский порядок»; второй — вести агитацию за немедленное окончание войны; третий — развернуть диверсионную и саботажническую деятельность; и четвертый — приступить к созданию подпольных ячеек организации в промышленных и областных городах СССР.

— Ну что же? Толково, — согласился профессор Сидоров и повернул голову в сторону все время молчавшей жены: — Не правда ли, Верунчик?

Женщина молча согласилась, ограничившись простым кивком головы.

— Кстати, Борис Александрович, стихи я ваши перевел и передал германскому командованию. А ваше письмо, Василий Петрович, увы, сгинуло где-то в смоленском концлагере!

На лице Глебова промелькнула тень разочарования, но, увидев ревниво-подозрительный взгляд Садовского, он натянуто рассмеялся и замахал на Гейне руками:

— Ну что вы, Александр Петрович, эка безделица! Это я так… просто…

Садовской, отвернувшись от Глебова, громко прочистил горло и по-отечески строго посмотрел на Гейне.

— Дорогой Саша, я считаю, что нам стоит подумать сразу перейти к третьему пункту и провести своими силами большую диверсию, чтобы оправдать доверие германского руководства.

Гейне снисходительно улыбнулся и кивнул головой:

— Я уже думаю над этим, Борис Александрович. Есть люди и есть средства, и скоро о нашей акции возмездия заговорит вся Москва!