В город возвращались из эвакуации целыми семьями. Это были уже не единичные случаи. Возвращалась масса эвакуированных. С целью как-то сдержать этот плохо управляемый поток, на первых порах у «возвращенцев» начали возникли затруднения с пропиской, но это никого не пугало и не удерживало. Люди хотели домой! Впрочем, не редки были случаи, когда, возвращаясь в свои жилища, они сталкивались с проблемой и похуже прописки. В их квартирах жили посторонние. Это были беженцы из Украины, Белоруссии и западных областей России, находившихся под оккупацией. Вселялись они во временно свободные квартиры по решению городских властей и выселяться из них наотрез отказывались. Забегая вперед, стоит отметить, что многие отказывались уезжать и после освобождения занятых областей, и даже после окончательной победы над врагом. Столица всегда и везде кружила голову энергичным и предприимчивым.

29 марта 1942 года на территорию Кремля упала последняя бомба, а две недели спустя по распоряжению руководства разобрали маскировку Мавзолея. У его дверей опять появился пост № 1. При этом о том, что Мавзолей пуст, не должен был знать никто. Только весной 1945 года тело Ленина перевезли из Тюмени, где оно хранилось в старинном здании бывшего реального училища, и вскоре к нему опять открыли доступ.

А в столице меж тем совершенно исчезла водка. Закрылись все вытрезвители. Остался один на весь город. И правильно, что закрыли, зачем народу «казенные гостиницы», если все равно пить нечего? А в целом жизнь в Москве в своих внешних проявлениях от довоенной отличалась меньше, чем можно было предположить. За исключением мобилизованных на фронт автобусов и такси, весь остальной городской транспорт работал. Бо́льшая часть школ была закрыта, зато театры и кинотеатры открыты. Из газет выходили только «Правда» и «Известия», но их вполне хватало для удовлетворения информационного голода. Было еще радио. Именно оно ранним утром 4 апреля 1942 года принесло верующим москвичам радостную весть.

В ночь с 4 на 5 апреля 1942 года Православная Церковь праздновала самую раннюю за последние двадцать семь лет Пасху. Вопрос о полуночных службах волновал народ и был головной болью московского руководства и комендатуры города. Пасхальная служба в ночь Светлого Воскресения потеряла бы смысл при изменении времени ее совершения, к тому же это могло привести к эксцессам и опасным правонарушениям при непопадании всех желающих на торжественную службу.

В 6 часов утра в субботу, 4 апреля, утреннее радио неожиданно для всех началось сообщением распоряжения коменданта Москвы, разрешающего свободное движение в Москве в ночь на 5 апреля. Восторгам православных москвичей, удовлетворенных в самых заветных своих ожиданиях, не было предела.

Мария Николаевна Демьянова надела на себя еще до войны подаренную сыном шубку из черной каракульчи и вышла в коридор. Первой, кого она увидела, была соседка из третьей комнаты по фамилии Пижонова. Ни имени, ни отчества у нее словно и не было. Просто Пижонова. Где она работала и чем зарабатывала на жизнь, тоже оставалось тайной за семью печатями. В доме поговаривали, что Пижонова была из семьи раскулаченных, но в свое время вместо ссылки отправилась в Москву и удачно себя здесь пристроила. Была она женщиной въедливой и во всех смыслах неприятной. К Марии Николаевне при этом испытывала какой-то болезненный интерес и непреходящее любопытство.

— Николавна! — крикнула Пижонова, едва увидев Демьянову в дверях. — Слыхала? Наш Сталин разрешил людям ходить всю ночь под Пасху. Дай ему бог здоровья. Это ведь нужно же все помнить, даже о нас, грешных!

— Да-да, конечно, — рассеяно кивнула Мария Николаевна, быстрым шагом проходя к выходу из квартиры.

— Да ты никак недовольна, Николавна, — нахмурилась бдительная женщина. — Буржуйская кровь играет?

— Ну что вы! — всполошилась Демьянова, выдавливая из себя любезную улыбку. — Я, конечно, слышала. Товарищ Сталин разрешил хождение по Москве в пасхальную ночь всем беспрепятственно. — Демьянова задумалась на секунду и добавила, кивая головой: — Подумайте только, как товарищ Сталин заботится и думает о нас. Дай бог ему здоровья!

— То-то! — назидательно кивнула Пижонова и вдруг радушно открыла свои объятия, став похожей на большого морского краба, растопырившего свои клешни. — Христос Воскресе! Поцелумкаемся что ли, бабонька?

— Воистину воскресе!

Демьянова, с трудом скрывая отвращение, трижды облобызалась с Пижоновой и, получив наконец свободу действий, выскочила на улицу.

Погоду, стоявшую в Москве, назвать весенней было трудно. Снега не было уже две недели, но температура днем редко поднималась выше двух градусов тепла, а ночью могла опуститься и до минус семи. Тем не менее весна приближалась. И праздник Пасхи был прямым тому свидетельством.

Всего в двух минутах ходьбы от дома находилась остановка. Дождавшись 22-го трамвая, она смогла сесть в него лишь со второго раза. Предстоящий великий праздник уже диктовал свои условия. Народ с самого утра перемещался по городу без всякого удержу. Какой-то военный летчик с тросточкой, несмотря на возражения, уступил свое место. Уступил не потому, что посчитал женщину старой, а потому что, как галантный мужчина и рыцарь, смог по достоинству оценить ее красоту и грацию. Это не могло не польстить самолюбию пусть и бывшей, но первой красавицы Санкт-Петербурга.

Она сошла на улице Герцена и спустя пять минут оказалась в Брюсовом переулке. В дом не пошла, договорившись встретиться с Татьяной в сквере англиканской церкви Святого Андрея. Березанцева уже сидела на лавочке, запахнувшись в шаль, и читала книжку.

— Христос воскресе, Таня! — произнесла Демьянова и добавила: — Впрочем, вы, наверное, не верите в Бога, как, впрочем, и Саша.

— С чего вы взяли, Мария Николаевна? Воистину воскресе!

Они троекратно расцеловались.

— Почему вы не хотите зайти ко мне домой? — Березанцева улыбнулась свекрови. — На улице холодно!

— Не стоит. Я ненадолго. Скажите, Таня, только честно, где Саша?

— В командировке. В Алма-Ате.

— Я же просила честно! Похвально, что вы защищаете своего мужа, но я мать. Я имею право знать правду.

— Не понимаю, о чем вы, Мария Николаевна. Шурка в командировке. Он даже два дня назад звонил мне, но звонок сорвался.

Мать Гейне невесело усмехнулась:

— Таня, наверное, вы хорошая актриса, но меня вам не обмануть. Вы же не считаете меня дурой?

— Напротив, я считаю вас самой умной женщиной, которую я знаю… И самой красивой. — Березанцева лукаво улыбнулась.

Демьянова не обратила внимания на лукавую лесть снохи.

— Если так, то объясните, что это за командировка такая у простого инженера-электрика с киностудии? Если он так важен «Мосфильму», почему не эвакуировался вместе с киностудией в Ташкент, Ашхабад или куда там еще? Почему не написал ни одного письма и не прислал телеграммы? У нас что, в Алма-Ате уже не работают почта и телеграф?

В глазах Демьяновой отразились вся боль и тревога, накопившиеся в душе за долгие недели полного неведения и переживаний о судьбе сына. Березанцева не выдержала этого взгляда и отвела глаза в сторону.

— Я не знаю специфику работы мужа. Я тоже работаю на «Мосфильме» и тоже не эвакуировалась. Возможно, Шура не имеет права… или не может ни писать, ни звонить. Обстоятельства… Вы меня понимаете?

— Понимаю… — кивнула Демьянова. — Понимаю, что правду от тебя я не услышу. Впрочем, я на это не сильно рассчитывала. Просто стало вдруг нестерпимо тяжело!

Она ушла, не поддавшись на уговоры снохи остаться и выпить по чашке горячего чая с настоящим вишневым вареньем из ее довоенных запасов. Легче ей не стало. Скорее наоборот. К переживаниям добавились подозрения, и от этого становилось совсем нестерпимо жить. Она вышла на улицу Герцена, как раз когда к остановке подошел, лязгая железными колесами, 34-й трамвай. Не зная почему, она села в него и доехала до конечной.

Новодевичий монастырь, словно не участвовал в торжествах по случаю Пасхи. В нем не осталось ни одной действующий церкви и ни одной монахини. Демьянова неспешно брела по истоптанным в грязном снегу монастырским тропинкам, и ноги сами собой привели ее к Красной церкви.

— Зачем я здесь? — озадаченно спросила она сама себя.

— Мария Николаевна, вот так сюрприз! К нам в гости? Борис Александрович будет несказанно рад этой встрече!

Демьянова резко обернулась. Сзади стоял бывший предводитель нижегородского дворянства Василий Петрович Глебов и радостно улыбался, но его глаза оставались холодными, как сосульки на крыше Преображенской церкви.