Начавшийся 1942 год вселил в советских людей много радужных надежд, главная из которых — победно закончить войну уже в этом году. В результате год оказался самым тяжелым из всей череды военного лихолетья. У Красной армии не оказалось достаточно резервов для проведения крупных наступательных операций. Под Харьковом и в Крыму она понесла серьезные потери. Наши войска не смогли достаточно ослабить армию вермахта и, исчерпав ресурсы, начали откатываться назад.

Но и Гитлеру, после провала московского наступления принявшему личное командование войсками, пришлось пересматривать план войны с учетом больших потерь и провала операции «Барбаросса». В апреле 1942 года он заявил о необходимости продвижения на юг. Поволжье богато зерном, а Кавказ — нефтью, в Грозном, Баку и Майкопе на тот момент добывали 91 % всей советской нефти. Волга была важнейшей транспортной артерией, соединявшей юг СССР с его центральными районами. По Волге из Ирана через Каспийское море шли грузы военной помощи из Англии и США. Идти на юг немцев подталкивала суровая логика сорванного блицкрига без достаточного экономического обеспечения затяжной войны.

Новое положение фронтов после полного захвата Крыма и поражения Красной армии под Харьковым установится только к июню, когда обе стороны возьмут паузу. Немецкая армия была готова продолжить наступление, согласно плану «Блау». А вот советское командование, исходя из положения дел на фронтах, никаких наступательных операций на лето 42-го не планировала.

Наступление вермахта начнется в конце июня, уже через неделю падет Воронеж, немцы будут продвигаться со скоростью 20–25 километров в день. Однако наши войска, помня прошлые неудачи, не дадут окружить себя западнее Дона. Это поможет сохранить силы для обороны, но общее отступление на южном направлении продолжится. 17 июля войска вермахта выйдут в большую излучину Дона, с этого дня и начнется Сталинградская битва.

Весной 42-го Москва возвращалась к мирной жизни. Несмотря на то что немец был отброшен от столицы всего на 150 километров, страх у людей пропал! Бомбардировки стали редкими и не несли за собой прежних разрушений, а воздушные тревоги превратились в некую необязательную статью в графе распорядка дня. Главной же трудностью оставались голод и дефицит многих необходимых в повседневной жизни товаров. С дефицитом приходилось мириться, а с голодом пытались бороться за счет огородничества, активно поощряемого столичным руководством.

Со второй половины мая погода в Москве наконец установилась сухая и теплая. Люди, истомленные войной и холодом, повалили на улицу. Город почти за год войны изменился до неузнаваемости. Посерел, помрачнел, ссутулился и словно осел, прижимаясь к земле. На улицах и бульварах не осталось ни одного дерева. Вырубили даже экзотические пальмы у фонтана на Театральной площади. И все равно дров для обогрева жилищ не хватало. В прожорливые буржуйки шли мебель и книги из домашних библиотек. Предприятие «Мосочиствод» выдавало служащим брикеты из канализационных осадков, чтобы заменить дрова.

На улице Горького было по-довоенному многолюдно, с одним существенным отличием. Основную массу толпы составляли теперь женщины. Огромная очередь выстроилась у магазина с вывеской «Керосин». Одни о чем-то негромко переговаривались, другие спорили, третьи просто молча стояли, глядя пустыми глазами куда-то перед собой. На обочине у давно закрытого магазина «Вино. Гастроном» остановился заляпанный грязью грузовик на троллейбусной тяге с большим прицепом. Грузовик привез дрова. Наученные горьким опытом прошедшей зимы, к следующей зиме москвичи стали готовиться заранее, сразу весной. Работницы — женщины в коричневых ватниках — скидывали бревна прямо на тротуар, не обращая внимания на снующих мимо прохожих. Прохожие все понимали и не сильно возмущались из-за летящих в них поленьев. Дерево теперь значило жизнь! Длинные штабеля бревен лежали вдоль всей Тверской — как, по старой привычке, звали свою любимую улицу горожане. А на крыше высоток стояли зенитки и их расчеты, тоже в основном состоявшие из молоденьких девушек, и бдительно смотрели в ясное безоблачное майское небо.

Худой, словно больной чахоткой, милиционер в летней темно-синей гимнастерке и зимней шапке-финке тащил за руку упиравшегося беспризорника, конопатого, грязного субъекта лет двенадцати.

— Пусти, фараон, — хрипло орал беспризорник, выкручиваясь, словно скользкая пиявка. — Права не имеешь! Я жрать хочу!

Шедшая сзади плачущая женщина в сердцах отвесила юному подхалузнику[33] звонкий подзатыльник.

— Изверг! Карточки украл, а у меня трое таких, как ты. Чем бы я их месяц кормила?

— Титькой! — осклабился тот, без малейшего сожаления глядя на несчастную женщину.

Второй подзатыльник прилетел ему уже от строгого милиционера. Этот лещ был, видимо, более чувствительный, чем от обворованной тетки. Беспризорник буквально завыл, матерясь как пьяный сапожник:

— Отпусти, гнида! Права не имеешь ребенка бить!

Так он орал, пока милиционер не затащил его в двери районного отделения милиции.

Татьяна Березанцева проводила шумную компанию жалостливым взглядом и свернула с улицы Горького в Брюсов переулок. В переулке было спокойней. Народу меньше. Мимо прошел военный патруль: старлей и двое старшин в морской форме с автоматами за плечами.

У англиканской церкви Святого Андрея стояла группа американских солдат. Они о чем-то разговаривали и громко смеялись. Двое из них снимали здание собора на свои фотоаппараты, обмениваясь репликами. К тротуару были небрежно припаркованы офицерский «Виллис» и грузовой пятитонный «Додж». Татьяна, со стопкой книг по режиссуре кино, перевязанных грубой бечевкой, спокойно прошла мимо, не удостоив их взгляда. С недавних пор их нахождение в столице перестало вызывать удивление у москвичей. Американцы проводили стройную фигуру красивой девушки долгими, весьма сальными взглядами. Кто-то даже присвистнул от восхищения и что-то прокричал вслед. Но Березанцева не обернулась и после этого. Она просто вошла в свой подъезд.

Татьяна открыла дверь квартиры и по привычке повернула выключатель в прихожей. Выключатель щелкнул вхолостую. Электричество в городе включалось для населения лишь на некоторое время. Впрочем, днем потребность в освещении не являлась насущной необходимостью. Татьяна скинула с ног жесткие и тесные туфли. Запрыгнула в мягкие домашние тапки отца и подняла глаза на вешалку. На пустой вешалке, на крайнем от двери рожке, висел белый вязаный шарф. Захлебнувшись от волнения, она бросилась в гостиную, теряя по дороге тапки, и, словно завороженная, остановилась на пороге.

У окна, спиной к двери, стоял Демьянов и всем телом опирался на металлическую трость. Библиотечные книги по режиссерскому мастерству с грохотом выскользнули из рук. Татьяна со стоном осела на пол.

— Ой, Шурка! Живой!

Демьянов обернулся и, сильно хромая, бросился к жене. Он сел перед ней на колени и осыпал лицо поцелуями.

— Танюша, милая, любимая!

— Ты? — словно не веря себе, спросила она. — Это правда ты?

— Я! Я же обещал вернуться, вот и вернулся!

— Живоооой! — по-бабьи завыла Татьяна и, заливаясь слезами, обняла мужа за шею, спрятав заплаканное лицо в складках одежды на его груди.