Гейне сидел на промятом кресле, из кожаной обшивки которого торчали желтые от времени клоки ваты. Он читал найденную в шкафу библиотеки еще в день приезда старую книгу «Нѣмецкіе поэты въ біографіяхъ и образцахъ», изданную в Санкт-Петербурге в 1877 году. За окном виднелись красные стены костела святых Сымона и Алены. Это был Минск — город, в который его отвезли сразу после разговора с полковником Герлицем, даже не дав попрощаться с любезным профессором и его женой. Квартира на Захарьевской улице, в которой Гейне выделили маленькую комнату с эркером, принадлежала сотруднице редакции журнала «Жыве Беларусь!» Надежде Абрамовой.

Эта 35-летняя дама, в отличие от старого профессора, даже не скрывала, что ее задача заключалась в слежке за ним. Однако это было очевидно и без ее циничного признания.

Надзея, как она сама себя называла, не только надзирала за «подопечным», но пыталась и флиртовать с ним. Впрочем, безуспешно. Гейне не обращал на нее никакого внимания, чем, кажется, доводил эту перезрелую девицу до крайней степени ипохондрии.

Гейне рассеянно перелистывал книгу, лишь на время задерживаясь на стихах своих любимых поэтов эпохи немецкого романтизма. Мысли его в тот момент были далеко. Он мучительно гадал, сколько еще будут держать его на этом необъяснимом «карантине». Со времени разговора с полковником Герлицем прошло уже почти три недели. За это время к нему лишь пару раз наведывался капитан Бевербрук, шеф местного бюро «Сатурна», и то лишь для того, чтобы узнать о нуждах самого Демьянова. Гейне ни в чем не нуждался. У ножки обеденного стола давно уже стоял его собранный армейский вещмешок.

Резко зазвонил звонок. Послышались тяжелые шлепающие шаги хозяйки квартиры, невнятный разговор у входной двери и спустя короткое время настоятельный стук в его дверь.

— Аляксандр Пятровіч, да вас госці, — произнесла хозяйка по-белорусски.

Дверь отворилась. На пороге стояли полковник Хуффман и капитан Бевербрук, державший в руках кожаную сумку. Хуффман по-хозяйски прошелся по комнате и, усевшись на диван, взял в руки раскрытую Гейне книгу. Шевеля губами, он с трудом читал буквы славянского алфавита.

— Новалис?

Гейне молча кивнул.

— Слышал, что вы интересуетесь немецкой поэзией. Похвально! Хотелось бы услышать, как это звучит по-русски! Но, господин Александр, пришел ваш срок возвращения в Москву. Хватит прохлаждаться и есть немецкие продукты. Пора работать и зарабатывать на хлеб. Германская армия бездельников не кормит.

Полковник засмеялся собственной шутке и сделал знак капитану, который, чиркнув каблуками по полу, передал ему принесенную сумку. Полковник выложил из нее на стол три толстые пачки советских денег.

— Это на нужды вашего «Престола». И это тоже, — полковник запустил руку в сумку и вытащил небольшую картонную коробку. — Кварцы для рации.

— Понятно! — Гейне кивнул головой и, раскрыв вещмешок, упаковал в него принесенные «подарки». Как только разведчик затянул узел на своем сидоре, Хуффман резко хлопнул себя ладонями по коленям и поднялся с места.

— Одевайтесь, самолет уже ждет.

— Я готов. — Демьянов закинул на плечо вещмешок и посмотрел в глаза полковнику. Тот в ответ саркастически оглядел подопечного и усмехнулся:

— Вы собираетесь лететь в этом?

— А в чем? У меня ничего другого нет.

Капитан извлек из кожаного мешка советскую форму и положил на кресло. Сверху он присовокупил к ней орден Красной Звезды.

— Одевайтесь, агент Макс. Отныне у вас нет другого имени.

Перед домом стоял трехтонный грузовик Henschel и легковой BMW 326. Демьянов в форме старшего лейтенанта Красной армии с орденом на груди в сопровождении полковника и капитана вермахта вышел из дома. Была первая теплая ночь за целую неделю. Где-то в кустах ожили и застрекотали самцы кузнечиков, призывая любезных самок и одновременно с этим предупреждая незадачливых соперников о том, что поляна занята и лучше им было бы поискать себе другую. Ночная прохлада бодрила тело. Воздух был заражен густым и въедливым ароматом цветущей сирени. Демьянов с детства не выносил этот тягучий, сладкий, приторно медовый запах. От него болела голова. Но он извещал о скором наступлении лета. И это примиряло Гейне с тяжелым духом растения.

— Желаю удачи! — приложив руку к фуражке, произнес Хуффман и, не подав руки, направился к легковой машине.

— Прыгали когда-нибудь с парашютом? — поинтересовался Бевербрук.

— Первый раз.

Капитан поморщился, но вслух произнес:

— В самолете вас проинструктируют. Садитесь. У нас мало времени.

Гейне с помощью капитана с трудом перелез через высокий борт автофургона. В последний момент, перед тем как полог брезентового тента опустился, он обернулся и заметил в окне хозяйку дома. Поняв, что попалась, она поспешно скрылась за занавеской и погасила лампу.

Грузовик тронулся с места. Демьянов почти в полной темноте ощупью нашел лавку и уселся на нее. В этот момент кто-то включил внутри кузова зеленую лампу, подвешенную к потолку. Благодаря этому Гейне осмотрелся. Капитан Бевербрук ехал в кабине с водителем. Вместо него в кузове сидели незнакомый немецкий лейтенант и русский в солдатской форме, но в офицерских сапогах и с револьвером «наган» на поясе.

— Лейтенант Борман, — представился немец. — А это, — указал он рукой на русского, сидящего напротив, — это ваш напарник. Радист. Прыгать он будет первым в районе Александрова. Через пятнадцать минут прыгнете вы.

«Напарник» криво ухмыльнулся и с блатным высокомерием оглядел Гейне с ног до головы.

— Как звать? — развязно спросил он, скривив наглое лицо в грубую гримасу, напоминающую улыбку.

— Макс, — нехотя ответил Гейне.

«Блатной», как окрестил его Демьянов, осклабился и с пониманием подмигнул:

— А меня вот Краснов. Ты из 103-й? А я из Варшавской разведшколы. Слышал про такую?

Гейне знал, что под Варшавой абвером в июне 1941 года было создано передовое подразделение для подготовки диверсантов, так называемый «Штаб Валли», но вслух сказал:

— Нет.

Краснов презрительно скривился, сплюнул на пол и отвернулся в сторону, словно говоря: «О чем с тобой после этого говорить?»

— Сам-то ты откуда? Как в Варшаву попал? — поинтересовался Гейне.

Краснов повернул голову и подозрительно прищурился:

— А ты какого шута интересуешься? Кто да что…

— Просто для поддержания разговора.

— Вот этого не надо. Не люблю. — Краснов погрозил Гейне пальцем. — Я тебя знать не знаю. Может, ты сдать меня хочешь? Москвич в жопе кирпич…

— Я не москвич, — возразил Гейне. — Я из Ленинграда.

Краснов буквально взвился от негодования.

— Да какая разница, — прошипел он, брызжа слюной. — Что те, что другие — сволочи! Я вас по глазам отличаю.

— И какие у нас глаза? — улыбнулся Гейне.

— Наглые!

Всю оставшуюся дорогу до аэродрома они ехали молча…

В десантном отсеке «Юнкерса Ю-52» шум авиационных двигателей был бы нестерпим, если бы не защитные шлемы, закрывавшие уши. С потолка свешивались и болтались из стороны в сторону какие-то тросы. Корпус самолета трясло, будто деревенскую телегу на проселочной дороге.

И так весь полет, который продолжался уже не менее четырех часов.

Гейне сидел на откидной лавке в прыжковом комбинезоне грязно-зеленого цвета с парашютом за плечами и старался не думать о предстоящем прыжке. Держась за фалы, натянутые вдоль отсека, к нему пробрался немецкий летчик с нашивками гуаптмана на рукавах прыжковой куртки. Низко склонившись, он заорал, стараясь перекричать шум двигателей:

— Макс, ты в порядке?

Вместо ответа Гейне показал гауптману поднятый вверх палец.

— Отлично! — вновь заорал немец. — Твой напарник спекся. Блюет в клозете. Прыгаешь первым. Готовность десять минут.

Летчик хлопнул разведчика по плечу и ушел в кабину. Демьянов проводил его долгим, ничего не выражавшим взглядом и, отвернувшись, прижался лбом к иллюминатору. Снаружи ничего не было видно, только один бесконечный океан белых облаков.