Суббота. 10 января 1942 года. Москва. Брюсов переулок. Утро

В столовой при тусклом свете черненых ламп, вкрученных в люстру вместо обычных, прозрачных, Демьянов сидел за столом и с грустной нежностью смотрел на жену, суетливо собиравшую ему чемодан.

— Танюша, я же уже все собрал!

— Нет, не все, — решительно воспротивилась она. — Я лучше знаю. Значит, джемпер из альпаки я тебе положила, и теплые носки…

— У меня уже есть носки.

— Запасные не помешают. Не спорь со мной.

Березанцева решительно захлопнула крышку чемодана и протянула его мужу:

— Теперь все!

Демьянов мягко обнял жену за тонкую талию, привлек к себе и поцеловал, как целуют только очень любимых и дорогих. Она ответила ему нежно и словно беспомощно, но долго не отпускала от себя. Неизвестно, сколь долго продолжался бы этот поцелуй, если бы за окном не послышался призывный автомобильный сигнал. Они нехотя разорвали тесные объятия и поспешно вышли в прихожую. Поставив чемодан перед большим зеркалом, Демьянов снял с вешалки свое модное пальто «Ольстер». Березанцева подошла сзади и набросила ему на шею белый вязаный шарф.

— Это-то зачем? — удивился он.

— Надевай. Я сама вязала. Может, он тебе жизнь спасет!

Посмеиваясь, Демьянов принялся заправлять шарф за широкий воротник пальто. В этот момент Березанцева, не справившись с нахлынувшей тревогой, обняла его сзади и прижалась щекой к спине.

— Ой, Шурка! Ты только выживи! Пожалуйста!

В ее голосе звучали такая боль и тревога, что у Демьянова защемило сердце. Он обернулся и, сжав ладонями голову жены, с жаром впился губами в ее губы. Это походило на прощальный поцелуй. Почувствовав это, Демьянов вдруг рассмеялся и нежно погладил жену по голове.

— Ну что ты, глупенькая? Я выживу и вернусь.

За окном вновь раздался требовательный и долгий автомобильный сигнал.

— Мне пора. — Демьянов, мгновенно став серьезным и сосредоточенным, мягко отстранил жену от себя. — Танюша, главное — помни, я обязательно вернусь к тебе.

— Да-да, — кивнула она, — я буду очень ждать! Иди уже.

Демьянов взял чемодан в руки и вышел за дверь, но, не удержавшись, последний раз обернулся и увидел глаза жены, полные слез.

— Я люблю тебя!

Сказал и, словно мальчишка, побежал вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

Зима в тот год была особенно снежная. Почти каждый день, не переставая, мела метель. У Демьянова в Москве оставалось еще одно незавершенное дело. По занесенной дорожке Новодевичьего кладбища шел он в «убежище» поэта Бориса Садовского. У Красной церкви, отряхнув с пальто снег, он спустился в подвал и, постучав трижды, вошел в квартиру.

В помещении помимо хозяина находился только вездесущее альтер-эго поэта, старик Глебов. Внешний вид Демьянова почему-то испугал их обоих. Видимо, смущал простой армейский вещмешок, висевший на плече стильного пальто.

— Пришел попрощаться, Борис Александрович, — без лишних предисловий начал Демьянов.

— На фронт? — с надеждой спросил поэт, подкатывая к нему на своем кресле-каталке.

— В Алма-Ату.

Ответ Гейне шокировал стариков куда сильнее, чем его вещмешок. Они удивленно переглянулись.

— Куда, простите? — заикаясь, переспросил Садовской.

— Как вас понимать? — развел руками Глебов.

Демьянов, внутри посмеиваясь над престарелыми «генералами» «Престола», пожал плечами:

— Все просто. Не могу же я перейти линию фронта как дезертир. Нужные люди устроили командировку в Алма-Ату. Путь до нее длинный, и всякое может случиться по дороге.

Ответ Гейне воодушевил Садовского.

— Вы все-таки решились, голубчик! Василий Петрович, посмотрите на нашего героя. На нашего Тесея!

Поэт схватил руку Демьянова обеими руками и с восторгом начал трясти.

— Милый Александр, главное сейчас — установление непосредственного контакта с германским руководством. Объясните им, что одной из причин временных неудач немецких войск на Восточном фронте является то, что они не установили связь с антибольшевистским подпольем.

— Именно, именно так! — качал головой Глебов, пребывая при этом в какой-то отвлеченной от темы задумчивости, точно мысли его витали где-то далеко. А Садовской говорил без умолку:

— Скажите им, что организация «Престол» полностью отдает себя в распоряжение германского командования для общей борьбы с большевизмом, так как считает, что освободить Россию может только германская армия, опирающаяся на русские национальные силы!

Садовской, захлебнувшись, вдохнул воздух и, заговорщицки улыбаясь, достал из внутреннего кармана своего голубого халата пачку бумаг, исписанных мелким каллиграфическим почерком. Мечтательно улыбаясь, он дрожащей рукой протянул рукопись Демьянову:

— Еще одна просьба, голубчик! Это мои стихи. Переведите их на немецкий, запомните наизусть и при возможности продекламируйте ответственным лицам на той стороне.

— Будет сделано, Борис Александрович. Теперь о связи. Ее предлагаю осуществлять через мою Таню.

— Вы так уверены в этой женщине? — поморщился Садовской, не сильно благоволивший женщинам после позорной болезни, усадившей его в инвалидную коляску.

— Организация доверяет мне? — строго спросил Демьянов.

— Думаю, вопрос излишний. Иначе мы бы не посылали вас за линию фронта, — ответил за обоих Глебов.

— В таком случае доверяете мне — доверяйте ей.

На этом прощание закончилось. В прихожей заодно открылось и отвлеченно-задумчивое настроение бывшего предводителя нижегородского дворянства. Понизив голос, чтобы его не мог слышать Садовской, он протянул Демьянову конверт со словами:

— Любезный Александр Петрович, у меня тоже есть просьба. Передайте мое послание самому высокому немецкому чину, с которым будете говорить. Это письмо самому Гитлеру, и я не хочу, чтобы оно затерялось где-то в ящиках стола у низовых исполнителей воли рейхсканцлера!

— Разрешите прочесть?

— Конечно! Конечно! — всплеснул руками Глебов.

Эпистола Глебова, как и письмо генерала Улагая, написанное по правилам дореволюционной орфографии, отличалось от первого, как детский рисунок от полотен Рафаэля, в чем несложно было убедиться, просто дочитав его до конца. Глебов писал:

«Дорогой Отче!

Исполнитель воли Всевышняго.

Обращаюсь къ вамъ въ тяжелую минуту. Рѣшить которую можетѣ только Вы. О Вождь! Проникни въ глубину души — израненнаго, изнеможденнаго народа. Тогда понять ты сможешь и меня.

Меня терзаетъ мысль тяжелая — «Съ нами Богъ». Зоветъ и тянетъ сила непонятная туда, гдѣ войско — имѣя Вѣру и тайну жизни, уничтожаетъ пакостную банду… гибнетъ и народъ… жилища превратились въ пепелъ… Войска имѣютъ много дѣла.

Но для народа, нужна своя душа,

которая всегда теплѣй укроетъ…

Меня терзаетъ мысль, я чувствую приливъ душевной силы.

Россiи нужна новая жизнь!

Россiи нужно ласковое слово!

Россiи нужно быстрое оздоровленiе!

И с Богом въ бой, тогда — ужъ ни Американецъ, ни Англичаненъ, ни еврей не будетъ цѣлъ.

А позже лѣчить и наши раны. Ведь Немѣцкiя войска заслуживаютъ не только Славы, но и любовной ласки.

Для этого скорѣе къ дѣлу и быстро вырастутъ: деревни, села, города, за ними фабрики, заводы и заколосятся русскiя поля. Только тогда Россiя (новая) сможетъ доказать, что заслужила мѣсто въ Новой Европѣ и мѣсто въ немѣцкой душѣ. Но для этого нужно дѣло!

Я чувствую на столько огромнѣйшую веру, что благослови меня судьба и я могу исполнить это «На благо намъ! На страхъ врагамъ!»

Одно лишь слово!

Во славу! Немѣцко-Ново-Русскаго Оружiя.

Бывшій предводитель Нижегородскаго дворянскаго собранія Василій Глѣбовъ».

Демьянов подумал, что даже фашисты, прочитав эти строки, решат, что автор совершенно невменяем. Вслух же произнес только:

— Хорошо, Василий Петрович, я приложу все усилия, чтобы передать ответственным людям на той стороне ваше послание!