В Центральном доме литераторов на Поварской был день приема посетителей. Несколько лет назад правление Союза писателей приняло решение выделить время и назначить дежурных из членов писательской организации, чтобы наконец как-то упорядочить работу с неуправляемой массой творческих личностей, толпами осаждавших любые учреждения, как-то связанные с раздачей благ литературного процесса. Но все усилия были тщетными. Количество желающих любой ценой заполучить заветную корочку члена писательской организации только росло. Понимание, что писатель — это серьезная профессия, у таких посетителей отсутствовало совершенно. По их мнению, труд этот был очень прибыльным и больших усилий не требовал. Понять их можно, если знать, что заработная плата в структурах Союза раза в два-три превышала среднюю по стране. А ведь существовали еще единовременные ссуды и субсидии, бесплатные путевки на море и персональные дачи. Было чему позавидовать простому обывателю!

В свое время много шума наделал фельетон о широко известном в узких кругах драматурге Борисе Бобовиче, который за всю жизнь не написал ни строчки, что не мешало ему регулярно получать субсидии, путевки на курорты и просто денежные выплаты, поскольку считался в писательской организации глубоко больным человеком. Валентин Катаев как-то сказал о нем: «Если бы не тяжелая болезнь, он давно бы умер с голоду». Само собой, при таком положении дел поток желающих приобщиться к живительному источнику Литфонда не иссякал, а только рос день ото дня.

В ЦДЛ дежурил молодой поэт Михаил Луконин, с которым Демьянов поддерживал приятельские отношения. В марте сорокового Миша вернулся с советско-финской войны и продолжил учебу в Литературном институте, но с другом ему встретиться долго не удавалось из-за бесконечных дел, накопившихся за время отсутствия. В писательской среде Луконин слыл очень добрым человеком. Графоманы, быстро прознав про доброту Михаила, толпами стекались в ЦДЛ во время его дежурств. И в день, когда Демьянов шел на встречу к другу, в небольшую приемную набилось немалое количество народу. Секретарша записывала пришедших на разные листки: вызванных — на один, пришедших на прием без вызова — на другой.

Секретарша оказалась одной из постоянных клиенток Демьянова. Он приветливо кивнул ей и, не останавливаясь, направился к двери кабинета. Но у входа путь ему преградил здоровый мужик с приплюснутым лбом, носом-картошкой и красными оттопыренными ушами без мочек.

— Гражданин, куда прешь? Сейчас моя очередь будет!

— Я не на прием, — произнес Демьянов, мягко отстраняя мужика рукой. — Я не писатель.

— Что с того? — обиженно крикнул лопоухий в спину. — Может, я тоже не писатель!

— Не орите, товарищ! Не в трамвае! — строго одернула его секретарша. — Ждите. Вас вызовут.

В это время в кабинете дежурного на видавшем виды венском стуле в романтической позе лорда Байрона развалился странный посетитель, больше всего похожий на бродягу без определенного места жительства и занятий, при этом запах, исходивший от страдальца, явственно сигнализировал окружающим, что человека с утра ломало сокрушительное похмелье.

Рядом на краю письменного стола восседал, скрестив руки на груди, красный как рак Миша Луконин. По всему его виду чувствовалось, что, несмотря на всю мягкость и добродушие, сидящий напротив посетитель каким-то образом умудрился довести его до крайней степени раздражения.

— Ты чего тут сидишь? Рассуждаешь, как большой, о Рильке, о Фолкнере, а на уме трехрублевка на пол-литра.

Луконин порылся в кармане брюк и, вынув мятую трешку, протянул просителю.

— На, иди, но пей не в ЦДЛ, здесь и без тебя удальцов хватает.

Проситель изменился в лице, вскочил со стула и, взяв двумя руками протянутые деньги, заскулил что-то о безмерной благодарности. В этот момент дверь кабинета распахнулась, и на пороге появился Демьянов.

— Иди уже! — нетерпеливо отмахнулся от просителя Луконин.

Когда за пьянчужкой закрылась дверь, Михаил бросился в объятия друга.

— Шурка! — воскликнул он, тряся Демьянова за плечи. — Сколько мы не виделись? Молодец, что пришел!

В дверь настойчиво постучали. Луконин тут же принял строгий вид.

— Войдите. Посиди десять минут, — кивнул Демьянову. — Приму последнего, и пойдем пообедаем.

В дверь вошел тот самый мужик с приплюснутым лбом. С собой он тащил огромный чемодан, судя по тяжести, битком набитый результатами литературных озарений автора.

— Здравствуй, товарищ! — пафосно воскликнул вошедший, протягивая Луконину потную руку.

Луконин руки не принял.

— Чего нужно? — спросил он неприветливо.

— Вот, товарищ, — ответил тот, указывая на чемодан. — Встал, как говорится, на точку литературы!

Видя недоумение на лице Луконина, он тут же пояснил сказанное:

— Я работник, так сказать, отвлеченный, бросил работу фрезеровщика на заводе, все продал, развелся с женой, приехал сюда.

— Зачем же ты это сделал?

— Хочу печататься!

Он достал из чемодана увесистую тетрадь и протянул Михаилу.

— Прочти, товарищ! Насладись, так сказать!

Луконин задумчиво полистал тетрадь и молча вернул хозяину.

— Ну, стоит печатать? — Мужик заискивающе улыбнулся.

— Нет.

— Почему?

— Это безнадежная вещь. В любой редакции тебе то же самое скажут. Так что бери свой чемодан и возвращайся домой. К жене. К друзьям. На завод. И больше не чуди!

— Нет, я пойду в Союз. — Мужик упрямо поджал губы. — Скажи по-товарищески, товарищ Луконин, сколько платят за строчку?

Михаил отрицательно покачал головой.

— У тебя нет таких строчек.

— Скажи, сколько?

— Два рубля.

На не сильно обезображенном интеллектом лице «поэта» отобразился весь спектр мыслительного процесса. Он считал в уме. Наконец подсчет был закончен. Ветреный фрезеровщик и муж довольно улыбнулся и почему-то подмигнул Демьянову.

— Если примут десятую долю того, что я написал, это пять тысяч рублей получается. Я на это согласен!

Отделаться от него оказалось совсем не просто. Он ушел со скандалом, обещая дойти до правления, а будет нужно, и до Верховного Совета. Он бы, вероятно, еще долго возмущался в приемной, но строгая секретарша слушать его вопли не пожелала, пригрозив вызвать постового, дежурившего на улице. После этой угрозы незадачливый поэт как-то сразу сник и, громыхая чемоданом по мраморной лестнице, направился прочь.

Распустив по домам так и не дождавшихся своей очереди просителей, молодые люди спустились в ставший уже знаменитым на всю Москву ресторан ЦДЛ. Попасть в него в то время мог далеко не каждый смертный, а лишь счастливый обладатель заветной «красной корочки» члена ССП или баловень судьбы, имевший такого человека в своих приятелях.

Ресторан стал московской легендой уже сразу после своего открытия, а когда его в начале 1940 года прикрепили к дефицитной базе «Мосглавресторан», слава о нем вознеслась до небес! Отведать здесь рябчиков и севрюгу уставшему от трудовых писательских будней советскому литератору стало привычным делом. Завсегдатаи ресторана с удовольствием заказывали на стол бифштексы, котлеты по-киевски и жульены. Особым спросом пользовались у них пышные пирожки, нежные пельмени, душистый борщ, томленая лопатка козленка и копченая стерляжья спинка с грушей и грибным рагу!

И конечно, как не выпить было стопку-другую знаменитой ЦДЛовской «Хреновухи», подававшейся в пузатых графинах, охлажденных до ледяной испарины! Впрочем, редко какой гость мог устоять от гастрономического соблазна и ограничить себя лишь парой стопок. А поскольку никаких строгих установок по этому случаю администрация ресторана не делала, часто случались здесь эксцессы с весьма неприятными последствиями. Работники заведения, как правило, смотрели на это сквозь пальцы.

Творческие люди всегда любили и умели отдыхать от всей своей возвышенной поэтической души!

В ресторане ЦДЛ Демьянов оказался впервые. Ресторан занимал Дубовый зал бывшего дома графов Олсуфьевых, который, как уверяли знатоки, остался ровно таким же, каким был при старых владельцах. Мебель была изготовлена на знаменитой мебельной фабрике Шмидта. Стены обшиты дубовыми панелями, колонны у дубовой лестницы — из сандала, контрабандой вывезенного из Индии. А великолепные витражи для готических окон архитектор подсмотрел во время своей поездки по Германии.

Зал в это достаточно раннее для посещений время был практически пуст. Лишь под лестницей у камина сидела пожилая пара. Да за соседним столиком гуляла шумная компания из трех вылощенных мужчин и двух женщин, более похожих на повзрослевших курсисток времен декаданса. Заправлял здесь невысокий седой мужчина лет сорока пяти с нервным и злым лицом. Компания была изрядно пьяна, но, кажется, уже собиралась уходить.

Неожиданно под общий шум и смех «злой» вскочил с ногами на стол и громко, со страстью продекламировал:

— Браво, Николя! — захлопали в ладоши дамы.

«Злой» церемонно поклонился им, не слезая со стола.

— Вы, это, гражданин, не хулиганьте! — попробовал урезонить декламатора старик-официант. — Слезайте со стола.

В ответ дебошир склонился над ним и хлопком ладони приклеил старику на лысину новый хрустящий червонец.

— Проходи, халдей. Здесь за все заплачено.

Тем не менее со стола он слез и нетвердой походкой направился в сторону Луконина, глядя на него с ехидной ухмылкой пьяного человека.

— Я вижу, Михаил Кузьмич, поэзия Сашки Тинякова вам не сильно нравится?

— Вообще не нравится.

— А что в ней не так? В чем он не прав? — «Злой» осклабился, показав ряд мелких зубов, местами изъеденных кариесом. — Можете не отвечать. Вы в Союзе все непроходимые циники и лицемеры. Говорите и пишете лозунгами, отчетливо понимая, что в жизни главное.

— И что же?

— Деньги! Без денег даже очень большой талант и большая известность — ничто. Пустое место. Каждый из вас в своем ССП это понимает, но ни за что не признается.

Его окликнули.

— Прошу прощения за беспокойство!

Он бросил на Луконина и Демьянова высокомерный взгляд, по-военному щелкнул каблуками туфель и направился догонять своих, пошатываясь и натыкаясь на стулья.

— Почему ты ему не ответил? — удивился Демьянов.

— А зачем? — пожал плечами Луконин. — Сверчков, конечно, удивительная сволочь и конченая мразь, но тут он прав. Союз писателей превратился в громадную служебную машину, работающую хотя и бешено, но на холостом ходу. Я думал об этом. Настоящий писатель не нуждается ни в каком Союзе! Ему надо просто не мешать работать.

— Это взгляд романтика! А кто такой — Сверчков? Он писатель?

— Нет. Художник из Твери, то есть… Калинина, — поправился Мишка. — Помнишь уголовное дело о масонской «Великой ложе Астреи»?

— Конечно помню. Это же мой Ленинград! Громкое дело было. Некий Астромов организовал группу мошенников, которые вымогали деньги у членов созданной им «ложи», а заодно участвовали в извращенных оргиях с женщинами, состоящими в этой ложе.

— Так вот Сверчков был у Астромова правой рукой. Сейчас живет в ссылке в Калинине, что никак не мешает ему бывать в Москве и жить в свое удовольствие.

Демьянов бросил задумчивый взгляд на дверь, за которой скрылась пьяная компания. Внутренний голос подсказывал, что встреча с этим неприятным типом была неслучайной, и ему, вероятно, придется столкнуться с ним в будущем.