На Лубянке, с 1926 года переименованной в площадь Дзержинского, у здания НКВД народу почти не было. Не было заметно и паники, охватившей город. К полудню открылась станция метро «Дзержинская». Побежали трамваи. Лица прохожих были серыми, часто мрачными и озабоченными, но в целом на удивление спокойными. Создавалось впечатление, что люди поддавшись массовому помешательству первых часов, постепенно стали приходить в себя и даже испытывали неловкость за свое прошлое поведение.

У трамвайной остановки напротив Политехнического музея молодой старлей-артиллерист в парадной форме прощался с хорошенькой стройной девушкой, видимо женой. Они стояли и долго, словно грея, жали друг другу руки в кожаных перчатках. Кажется, им не надо было даже разговаривать. Неожиданно старлей обнял девушку за талию и, прижав к себе, крепко поцеловал в губы. Она отодвинулась и с шутливым возмущением шлепнула его ладонью по плечу, после чего пара начала толкаться, смеяться и шутить. Народ, собравшийся на остановке, невольно улыбался, наблюдая за прощанием двух молодых людей, а какая-то чувствительная тетушка даже прослезилась и тайком перекрестила молодых, словно благословляя. Все понимали, что, вероятно, это последние минуты, которые судьба отмерила им быть вместе.

У центрального подъезда НКВД припарковался облепленный грязью грузовик с каким-то военным имуществом, судя по первому, беглому, взгляду, являвшимся обычным хламом и барахлом. Водителя в кабине не было. С другой стороны здания к телефонной будке на Малой Лубянке были кем-то привязаны четыре лошади с репьями в гривах и с грязными копытами, точно они пробирались в центр столицы по неведомым болотам. Лошади флегматично жевали сено, положенное в будку, не обращая внимания на прохожих. Рядом стояла пустая военная телега, дышло которой упиралось в тротуар. Кругом была разбросана солома и конский навоз, убирать который никто не спешил. Демьянов осмотрелся и, предъявив удостоверение милиционеру на входе, вошел внутрь.

В кабинете начальника Особого отдела НКВД, старшего майора госбезопасности Павла Судоплатова все окна были плотно задернуты тяжелыми шторами, чтобы ни один лучик света не проник наружу. Спартанская обстановка кабинета делала его скорее пустым, нежели скромным. Двустворчатый шкаф, Т-образный стол и десяток конторских стульев — другой мебели в комнате не было. Шло оперативное совещание. За столом, словно на заседании Особой тройки, сидели Судоплатов, Ильин и Маклярский. Перед ними навытяжку стоял Демьянов.

— Что за маскарад? — хмурился Судоплатов.

— Это форма, товарищ старший майор госбезопасности! — не моргнув глазом, ответил Демьянов.

— Вижу, что не пижама. Вопрос: почему она на вас?

— Я подал рапорт. Прошу перевести меня в действующую армию.

Судоплатов недовольно крякнул и достал из папки, лежащей перед ним, какой-то документ.

— Значит, дезертируешь?

На этот раз Демьянов был по-настоящему удивлен.

— Не понял, Павел Анатольевич?

— А чего тут не понять? Он на фронт, немцев бить, а мы тут за него ерундой всякой заниматься будем?

— Павел Анатольевич, фашист уже под Москвой стоит! — запротестовал Гейне, но Судоплатов раздраженно хлопнул ладонью по столу.

— Ну и что, а пусть бы он и взял ее! Ваша главная цель остается прежней — внедрение в германскую разведку. Вы должны предпринять максимум усилий, чтобы остаться у них в качестве представителя «Престола».

Ильин, остужая пыл коллеги, успокаивающе похлопал его по руке и вступил в разговор, как всегда, интеллигентно и мягко подбирая нужные слова:

— Ты пойми, крестник, в новых условиях задание не меняется, а только ускоряется его реализация. В случае сдачи Москвы ты должен войти в руководство новой городской администрации и занять при немцах пост как можно выше…

Договорить Ильину Судоплатов не дал, резко ударив ладонью по краю стола:

— В общем, сделаем вид, что никакого рапорта я не видел. Все планы заранее проработаете с товарищем Маклярским, но решать на месте вам придется самостоятельно. Все понятно?

— Так точно, товарищ старший майор госбезопасности! — нехотя отозвался Демьянов.

Судоплатов бросил усталый взгляд по сторонам и что-то занес в свой ежедневник.

— Михаил Борисович, доложите мне о выполнении, скажем, через два дня.

— Будет исполнено, Павел Анатольевич, — кивнул тот.