В начале октября 1941 года на московском направлении для Красной армии, казалось, сложилась безнадежная обстановка. В котлах под Вязьмой и Брянском было окружено и разбито 37 дивизий Западного и Резервного фронтов. После этого, по сути, на пути к столице не осталось достаточного количества боеспособных частей Красной армии. Ситуация могла быть еще хуже, если бы окруженные дивизии своим сопротивлением не выиграли время для создания новой линии обороны.

Однако ресурсов, которые удавалось собрать, не хватало на закрытие всех брешей, поэтому прибывающее на фронт пополнение ставили в основном на танкоопасные направления. И все равно войск катастрофически не хватало. Как итог, новоприбывшие части обороняли участки по фронту в 40–50 километров вместо 12, предусмотренных военной наукой.

Наступление немцев продолжалось. Несмотря на все усилия, 12 октября пала Калуга, а 14 октября — Боровск.

Угроза падения Москвы стала более чем реальной, и 15 октября Государственный комитет обороны принял постановление № 801 «Об эвакуации столицы СССР Москвы». На том же заседании Берия настаивал на срочном отъезде из столицы самого Сталина, сказав: «Москва — не Советский Союз. Оборонять Москву — дело бесполезное. Оставаться в ней — опасно». Но Сталин с Берией не согласился и покидать столицу категорически отказался.

Принятому ГКО Постановлению № 801 полагалось быть доведенным лишь до непосредственных исполнителей, но их круг вдруг оказался до неприличия широк. И на следующий день, 16 октября, начался хаос! Решающим обстоятельством неожиданно стало закрытие метрополитена. Москвичи привыкли к тому, что подземка работала без сбоев, и, когда метрополитен остался закрытым, это восприняли как знак неизбежного падения города. Очевидно, что закрытый метрополитен оказался только спусковым крючком. Не работали магазины, было закрыто большинство учреждений, а кое-где все было наоборот — двери открыты нараспашку, словно призывая: заходи любой и бери что хочешь!

Утром по радио объявили, что на фронте положение дел ухудшилось. Весь город уже знал, что столицу покидает начальство. И тут в радиосводку Совинформбюро вторглась бодрая песня. Москвичи даже не сразу поняли, что мелодия, так похожая на «Марш авиаторов», на самом деле была гимном нацистов, «Хорст Вессель». Никто не сомневался, что сделано это было отнюдь не случайно!

Хаос быстро перерос в панику, и Москва побежала. Бежала в основном на восток. Путь от Калужской до Преображенской заставы занимал три-четыре часа. Много грузовиков с эвакуированными: мешки, чемоданы, ящики, подушки, люди с поднятыми воротниками, закутанные в платки дети. У магазинов выстроились огромные очереди, а в магазинах стоял сплошной бабий крик.

В некоторых подмосковных деревнях, расположенных близко к линии фронта, кто-то уже вывешивал белые флаги на домах. «Примазавшиеся» жгли партбилеты. Их любимые чада трусливо прятали пионерские галстуки. Отчаявшиеся люди «с боем брали» Казанский вокзал, пытаясь попасть на уходившие из Москвы поезда. Начались грабежи и мародерство. Но не все проявления паники были стихийными. В разных районах Москвы и Подмосковья были замечены группы людей, умело разжигавших новые очаги страха и безумия. Раздавались призывы к расправе над евреями. Подозрительно своевременно в Москве появилась выпущенная неизвестной доселе подпольной организацией «Союз спасения Родины и революции» брошюра «Как охранить себя от холода» под авторством некоего Коровина. Брошюра без затей призывала народ к свержению «жидомасонской клики» Сталина…

Александр Демьянов, одетый в форму лейтенанта госбезопасности, спустился по лестнице черного хода во двор. У помойки возле дома кем-то из жильцов были свалены в большую кучу вещи, потерявшие, по их мнению, свою ценность. Это были книги. Собрания сочинений Ленина, Карла Маркса и почему-то Дени Дидро и Николая Кузанского.

Там же стояли самые разнообразные бюсты Сталина и портреты советских вождей в дорогих багетных рамах.

— Готовятся! — кивнул на кучу старый дворник. — Ты подумай, что страх с людьми творит! — Он посмотрел на Демьянова старческими подслеповатыми глазами: — А ты, Ляксандр Петрович, никак на войну?

— На нее.

— Одобряю! Если не вы, молодые, кто нас, стариков, защитит? — Дед схватил Демьянова за обшлаг рукава и потянул к себе. — Вот и мой внук с утра собрал сидор и пошел. Говорит: буду фашистов бить. А ему всего шестнадцать годочков. Как думаешь — возьмут?

В голосе старика слышались боль и скрытая надежда, что военный человек вдруг скажет что-то, что хотя бы на время развеет его тревоги.

— Не знаю, дядя Назар, — развел руками Демьянов.

В этот момент ватага местных мальчишек с победным гиканьем загнала во двор пару десятимесячных подсвинков. Ошалевшие от страха поросята носились по двору с диким визгом, ища выхода, но выхода им мальчишки не давали.

— Пошто озоруете? — замахнулся на парней своей метлой старый дворник.

Зная мягкий нрав старика, мальчишки не сильно испугались его угрозы.

— Ты чего дед? — ответил за всех самый маленький, рыжий и конопатый мальчишка. — Там по улице скот на мясокомбинат гонят, и никому до этого дела нет. На все стадо всего два пастуха, вот они по дворам и разбегаются! А мы только пошутить хотели!

В этот момент со стороны старых покосившихся от времени сараев раздался громкий пронзительный свист.

— Ребя, на Рогожке жидов-директоров отлавливают, которые свои магазины ограбили и по Нижегородке когти рвут, а мужики их раскулачивают! Айда смотреть! — орал, стоя на крыше, долговязый парень в буденовке на два размера больше его головы.

Показалось, что двор опустел еще раньше, чем долговязый успел доорать.

— Вот тебе и на! — сокрушенно покачал головой дядя Назар и метлой принялся выгонять поросят со двора.

* * *

Демьянов вышел на улицу. Вся Садово-Спасская была запружена людьми, направлявшимися строго на восток, в сторону Горьковского шоссе. Грузовые и легковые машины, груженные вещами и мебелью, гужевые телеги, ручные тележки и просто люди с баулами, сундуками и тюками, набитыми домашним скарбом. Лица у всех были измученные и злые. Иные, самые отчаянные, лезли в трамвай с ножными швейными машинками, какими-то шкафчиками и шифоньерами. Их не пускали, но они все равно лезли.

Тянулись один за другим со скрежетом и визгом тракторы, волокли за собой какие-то повозки, крытые защитным брезентом. Шагали без всякого строя разношерстные красноармейцы с темными лицами, с глазами, в которых отражались усталость и недоумение. Казалось, им неизвестна была цель, к которой они направлялись. Они просто шли в надежде, что рано или поздно их остановят и вернут в строй.

Демьянов пробирался поперек толпы на Лубянку. Среди закрытых магазинов и предприятий бытового обслуживания он с удивлением заметил единственную работающую парикмахерскую, у которой собралась небольшая очередь из хорошо одетых женщин.

— И эти готовятся! — с презрением подумал он.

В этот момент его едва не сбил с ног здоровый мужик с необъятным тюком за спиной. Здоровяк при этом даже не обернулся, как трамвай, следуя по одному прямому маршруту. Демьянов крепкой рукой схватил его за мешок и притянул к себе:

— Аккуратней, товарищ! По сторонам глядеть надо.

Мужик удивленно обернулся, полный решимости дать отпор наглецу. На шее у него висело сразу несколько вязанок колбасы.

— Ты чего такой нежный? — процедил он сквозь зубы. — Интеллигент, что ли?

Но форма лейтенанта НКВД слегка остудила его боевой настрой.

— Мародерствуешь? — спросил Демьянов, кивнув на колбасу.

— Нельзя? — Мужик с вызовом выпятил грудь. — Немец через два дня Москву возьмет. «Ответственные» прихватили барахло, казенные деньги, машины и первыми смылись! А эти марафет наводят, — кивнул он на дам у парикмахерской. — «Культурных фрицев» встречать собираются. Скважины халявные!

Мужик остервенело плюнул себе под ноги и, заметив, что Демьянов ослабил хватку, взбрыкнул всем телом.

— Отпусти, гад. Чего привязался?

В следующую секунду он растворился в толпе, на прощание погрозив Демьянову кулаком.