Небритый, осунувшийся и голодный Демьянов, с трудом ворочая опухшими ногами, подошел к лагерному ограждению. Два ряда колючей проволоки, между которыми бегали злые овчарки. Четыре вышки с пулеметами и постоянные эсэсовские патрули снаружи лишали любую попытку побега всякого смысла, однако попытки предпринимались не единожды. Отчаявшиеся люди готовы были идти на верную смерть в надежде обрести вожделенную свободу. К сожалению, большинство таких попыток заканчивались не далее колючих заграждений, но, поскольку существовали редкие исключения, попытки продолжались, потому что надежда — последнее, что может потерять человек, у которого ничего не осталось.

Ветер принес к ногам Демьянова обрывок газеты «Новый путь» за 14 февраля 1942 года. Одного из десятка периодических изданий отдела пропаганды германской армии и городской управы города. Говорили, что среди сотрудников этих редакций находились профессиональные журналисты и члены Союза писателей СССР. И еще говорили, что работу свою они выполняли не за страх, а за совесть. Демьянов слабеющими руками расправил мятый лист и прочитал обрывок передовицы: «Оркестр народных инструментов под управлением К. Я. Данилова. Молодой оркестр популярен — он желанный участник городских концертов, его тепло встречают немецкие солдаты в воинских частях. И совершенно трогательно бывает, когда они начинают тихонько подпевать оркестру, исполняющему старинную русскую песню о донском казаке. И тогда ширится песня в этом дуэте германских солдат и русских домристов, звучит могучей думой о великой матушке-Волге и буйном Степане…»

Новый порыв ветра вырвал из рук нацистскую агитку, она упала на снег и заскользила куда-то за колючую проволоку. Демьянов проводил ее отсутствующим взглядом.

— «Что я здесь делаю? Прошло две недели. Меня забыли? Вряд ли. Опять проверка? Все время проверка! Надо что-то предпринять. Что придумать? Что?»

Он перевел взгляд на печально знаменитый барак № 2, или «лазарет», который военнопленные назвали «бараком смерти». Прямо на снегу перед ним лежало не меньше сотни голых, скрюченных в причудливых позах тел умерших за ночь красноармейцев. Могильщики грузили их на подводы, как поленья, и даже находили возможным шутить при этом. Демьянов внутренне содрогнулся, слыша деревянный стук обледенелых тел друг о друга.

«Каждый день я твержу по памяти имена и фамилии сотрудников лагеря и не имею возможности передать сведения нашим. Нужна связь. В лагере должна быть подпольная организация! Где? Кто? — Он закрыл глаза и в который раз стал повторять про себя: — Руководит лагерем начальник местного гестапо зондерфюрер Эдуард Гисс. Говорят, конченая тварь! Свою карьеру начал с рядового, но очень скоро дослужился до лейтенанта. Его двое подручных — унтер-офицер Гатлин и бывший цирковой борец, рядовой Рудольф Ратке — клинические садисты и изуверы. Комендант лагеря Костромин, русский, бывший капитан кавалерии, попал в плен под Волковыском. Его заместитель — Зелинский, бывший старший лейтенант, связист, украинец. Отличается лютой жестокостью к военнопленным. Не расстается с резиновой плеткой. У Костромина и Зелинского есть переводчик — Михаил Дмитриевич Маслов. Исключительная скотина и подхалим. Начальник лагерной полиции — Григоренко, бывший старший лейтенант. У него есть зам. — Долганов Тимофей Азарович, бывший председатель райсовета. Крайне свиреп и кровожаден. Тоже носит резиновую плетку со специальным железным наконечником, он называет ее "советская премия". Рядовые полицаи — Эдуард Сниеска, литовец, Зигмас Ряускас, литовец, Иво Канин, югослав, Лео Керем, эстонец. И еще полсотни фамилий. Зачем я это зубрю, если некому передать?»

— Думаешь, как сбежать? — раздался за спиной хриплый голос.

Демьянов обернулся. Сзади стоял тот самый седой военный, что предупреждал о наседке. «Седой» смотрел на Демьянова без тени улыбки на худом, давно не бритом лице.

— Нет. Разве тут сбежишь? — сдержанно ответил Гейне и отвернулся.

— Врешь! — с нажимом произнес «седой». — Здесь большинство об этом думают.

Он хотел еще что-то добавить, но не успел. Со скрипом открылись ворота административного корпуса, и в лагерь вошла целая процессия в белых халатах. Впереди шел полноватый лысеющий мужчина лет сорока. Одет он был, как и все, в белый халат, из-под которого виднелась форма с петличками штабс-шарфюрера. За ним шла группа молодых медиков из шести человек.

— Модиш, сука! — с ненавистью прошипел «седой».

— Кто это? Врач? — спросил Демьянов.

— Какое там, — отмахнулся собеседник, — врач здесь герр Заксе, а этот обычный лекарский помощник военного лазарета. Людоед. Если попадаешь к Модишу, обратной дороги нет.

— А кто с ним?

— Студенты, приехали на практику из Германии. Говорят, учатся извлекать у военнопленных части роговой оболочки для пересадки раненым немецким офицерам. Понял теперь? Останешься здесь — тебе крышка!

Гейне сделал вид, что не обратил внимания на последние слова. Вместо этого он спросил, глядя на аккуратные домики бывших дач Смоленского облисполкома, где по чистым, свободным от снега дорожкам ездили машины, а на плацу ходили строем какие-то люди, одетые в форму бойцов Красной армии.

— А что там?

«Седой» проследил за взглядом Демьянова.

— Там? Разведшкола абвера. «Сатурн».

— Ты много знаешь!

— Положение обязывает, — сухо произнес «седой» и собрался уходить. — Ладно. Захочешь поговорить — найдешь меня. Меня тут все Батей зовут.

Он повернулся к Демьянову спиной, но тот окликнул его:

— Послушай, Батя, а ты не боишься?

Красноармеец посмотрел Демьянову прямо в глаза:

— Отбоялся уже. Всю финскую прошел и эту от самого Бреста! А еще я нутро человека насквозь, как рентген, вижу!

Батя усмехнулся и, шаркая по снегу грязными обмотками, неспешно направился в барак.

— Финскую, значит! — проронил Гейне и, дождавшись, когда фигура Бати скроется в дверях, обратился по-немецки к проходящему мимо эсэсовскому патрулю: — Сообщите зондерфюреру Гиссу. У меня есть важное сообщение для него. Это срочно!