Первые солнечные лучи едва пробивались в спальню сквозь тяжелые и плотные жаккардовые шторы, оставляя комнату во власти полумрака. На ковре, на мебели, на спинке кровати — кругом была разбросана мужская и женская одежда, словно владельцы так спешили расстаться с ней, что принялись это делать прямо от дверей, повалив по дороге громоздкий стул с подлокотниками и деревянную напольную вазу с букетом сухоцветов.

Демьянов и Березанцева лежали на резной антикварной кровати под тюлевым балдахином, крепко обнявшись. Скомканное и сброшенное на пол одеяло, сбитая на край простыня и подушки, как айсберги торчавшие в ногах, не оставляли сомнений в том, что здесь произошло ночью. Голова Татьяны лежала на плече Александра. Ее густые черные волосы разметались по его груди. Он нежно прижимал тело девушки к себе обеими руками, словно боялся отпустить, и счастливая, почти детская улыбка не сходила с его губ. Они спали.

Неожиданно резко и пронзительно зазвонил телефон в прихожей. Таня открыла глаза и нехотя оторвала голову от груди мужа. Телефон звонил не умолкая.

— Никого же нет! — захныкала она. — Брат на испытаниях. Отец в командировке. Кого еще надо?

Подняв с пола халат, она накинула его себе на плечи и поспешила в прихожую. Демьянов, жмурясь от удовольствия, любовался ладной фигуркой девушки, которую легкий шелковый халат не в состоянии был скрыть.

— Слушаю! Кто это? Да… Да…

После второго «да» Березанцева опустила трубку и удивленно, через открытую дверь посмотрела на Демьянова.

— Шура, это тебя… Почему-то…

Демьянов сел, озабоченно осмотрелся. Вытянув из-под себя простыню, он завернулся в нее, словно в тогу, и, прыгая босиком по холодному полу, подошел к телефону.

— Алло! Это я. Слушаю…

Демьянов некоторое время молча, с каменным лицом слушал голос в трубке, потом повесил ее и посмотрел на жену.

— Война, Танюша!

Березанцева с тихим стоном опустилась на пуфик под телефоном и закрыла лицо ладонями.

Тем же вечером Демьянов заехал на свою служебную квартиру на Садово-Спасской, в которой теперь проживала его мать. В большой комуналке Демьянов занимал просторную комнату с большим эркером и видом на оживленную улицу, до позднего вечера наполненную звуками звенящих трамваев, гудящих автомобилей и орущих на прохожих извозчиков. Сами пешеходы в долгу не оставались и смело посылали оппонентов по известному адресу, напрочь игнорируя и без того не очень строгие правила дорожного движения. Присутствие обязательного представителя власти в лице постового их совершенно не смущало. Сам милиционер при этом вел себя весьма либерально и снисходительно к нарушителям, лишь изредка выдувая громкие трели из своего знаменитого свистка, когда ситуация, по его мнению, становилась излишне напряженной. Впрочем, этого хватало, чтобы разом спустить участников конфликта с неба, где они мысленно пребывали, на грешную московскую землю. Человек в форме внушал уважение! Может, поэтому в столице форму носили почти все, от представителей дипломатического корпуса и банковских служащих до железнодорожников и почтовых работников?

Комната Демьянова выглядела как хороший комиссионный магазин, по своему наполнению способный спорить с хранилищем небольшого музея. Антикварная мебель, старинные картины в дорогих рамах, некоторые из которых просто стояли прислоненными к стене. Китайский фарфор, венецианский хрусталь, золотая и серебряная посуда тончайшей работы. От подобного богатства, практически сваленного в кучу, у неподготовленного посетителя должно было зарябить в глазах, но посторонние сюда не входили никогда, а друзья и знакомые никогда не задавали неудобных вопросов.

Мария Николаевна сидела у окна на самом простом стуле, зажав в руках какой-то конверт, и с ужасом смотрела на широкую, закатанную в асфальт улицу, полностью лишенную какой-либо зелени.

— Какой холодный и неуютный город! — как-то буднично произнесла она, повернув голову к вошедшему в комнату сыну.

— Напрасно, матушка. Москва — красивая. Но что за письмо у вас в руках?

Мария Николаевна опустила глаза и протянула сыну конверт:

— Нашла в твоем костюме, когда чистила. Ты мне его не показывал. — Мать с тревогой посмотрела на сына: — Саша, может, я зря приехала?

— Господи боже! Да отчего же зря?

Он узнал конверт. Это было письмо генерала Улагая.

— Почему ты мне его не показал, Саша?

— Забыл.

— Тогда прочти его сейчас.

— Вслух?

Мария Николаевна коротко кивнула. Демьянов вынул из конверта лист бумаги — письмо, написанное отточенным каллиграфическим почерком с соблюдением всех правил ставшей уже забываться старой орфографии и начал читать:

— «Милый, дорогой Сашенька! Какъ я радъ, что получилъ возможность черезъ добрыхъ людей передать тебѣ и твоей безконечно родной и прекрасной матушкѣ, Маріи Николаевнѣ вѣсточку о себѣ. Ты не представляешь, какъ я соскучился по васъ. Всѣ эти годы не было дня, чтобы я не думалъ о тѣхъ счастливыхъ для меня и трагичныхъ для Родины временахъ, когда мы были вмѣстѣ! Я, какъ и прежде, думаю, что ваше нежеланіе покинуть Россію вмѣстѣ со мной было трагической ошибкой. Ахъ, если бы я смогъ тогда найти нужныя слова!

Убѣдить, уговорить, упросить Машеньку не совершать опрометчивыхъ поступковъ, но прошлаго не вернуть, и мнѣ, старому солдату въ далекой и чужой странѣ, остается только сожалѣть о быломъ. Однако теперь у насъ появилась связь, а съ ней и надежда на нашу скорую встрѣчу. Скорую, ибо что-то мнѣ подсказываетъ, что произойдетъ она значительно раньше, чѣмъ ты, можетъ быть, думаешь! Прости, дружокъ, мнѣ пора заканчивать. Нѣтъ возможности писать болѣе, но въ слѣдующій разъ я напишу обо всѣмъ подробно, но ужъ и вы, Бога ради, не молчите. Постарайтесь отвѣтить какъ можно быстрѣе, поскольку сердцѣ мое можетъ разорваться, не дождавшись скорыхъ вѣстей.

Крѣпко обнимаю и цѣлую тебя и Машу.

Обязательно передай, что я по-прежнему ея люблю больше собственной жизни!

Всегда вашъ, С. Г. У.»

Закончив читать, он посмотрел на мать и увидел ее глаза, полные слез.

— Ты не жалеешь? — спросила она.

— О чем? — пожал он плечами.

— Может, мы ошиблись? Может, надо было уезжать и тогда тебе не пришлось бы жить двойной жизнью?

Он сглотнул сухой комок в горле.

— Поздно об этом говорить.

Мария Николаевна, словно не соглашаясь с сыном, покачала головой:

— Сережа писал о том же, что и этот больной сластолюбец Садовской? Он писал о войне?

— К чему этот вопрос?

— Как к чему? Я, наконец, хочу знать, кто мой сын? Я хочу знать, на чьей он стороне. Хочу напомнить, что твой отец погиб, защищая отчизну от германцев. А ты? Кто ты, Саша?

— Во-первых, я ваш сын! А во-вторых, я на правильной стороне!

— А какая сторона для тебя правильная?

Демьянов досадливо поморщился:

— Матушка, прошу вас! Я не могу ничего рассказать. Не имею права. Но поверьте, ваш сын никогда не совершит ничего, что заставило бы вас стыдиться!

Мария Николаевна схватилась за голову, словно от приступа мигрени:

— Твои слова! Ты жонглируешь ими, как бродячий циркач мячами. Мой ли ты сын?

Демьянов в бессилии развел руками:

— Матушка, право слово! Что вы говорите?

— Правду! Видимо, я никогда тебя не знала, Саша!

Мария Николаевна упрямо поджала губы и отвернулась к окну. Больше она не произнесла ни слова.