Глебов оседлал табурет и принялся крутить ручку регулятора радиоприемника. В ту же секунду помещение наполнилось режущими слух звуками, инфернальным треском и пронзительным визгом. Василий Петрович быстро нашел нужную волну. «Минорный свинг» Джанго Рейнхардта и последующие за ним композиции, кажется, совсем не подходили к проводимому мероприятию, тем не менее все его участники за столом дружно взялись за руки и некоторое время пребывали в глубоком медитативном состоянии. Знал бы Великий Джанго, для каких необычных дел использовали его музыку, наверное, сильно бы удивился!

Удивительным образом все получилось! Шесть спиритистов за столом медленно и осторожно наложили пальцы рук на фарфоровое блюдце, и оно вдруг начало хаотично двигаться по доске Уиджи. Мадам Воскобойникова с апломбом плохого актера замогильным голосом произнесла:

— Мы призываем тех, кто хочет с нами говорить. Придите в мирном настроении и дайте нам знак вашего присутствия.

Блюдце на некоторое время замерло и стояло неподвижно, но вдруг сдвинулось с места, указав черной стрелкой на слово «Да».

— Дух! Можете ли вы дать знак своего присутствия?

Блюдце снова остановилось на слове «Да».

— Как вас зовут?

Блюдце опять двинулось по кругу, но на этот раз скорость его вращения увеличилась. Контактеры едва поспевали за ним и растерянно переглядывались между собой. Неожиданно из-за ширмы донесся высокий, слегка дребезжащий мужской голос:

— Ты знаешь меня. Я — Распутин!

Глаза Воскобойниковой округлились, словно готовы были выскочить из глазниц. Губы задрожали. Казалось, она вот-вот упадет в обморок.

— Отец! Это правда ты?

Из-за ширмы послышалась грубая ругань.

— Дура баба. Я это! Сколь говорить еще?

Воскобойникова растерянно переглянулась с остальными участниками и осторожно спросила, не отводя глаз от блюдца:

— Григорий Ефимович, можешь ли ты рассказать, что ждет нас впереди?

Блюдце «молчало», оставаясь неподвижным, зато из-за ширмы вновь донеслось ворчливое:

— Это кого — вас? Очень много умных развелось, а веры-то нет! Перемена центра из мира Земли в мир эфира заставила меня многое понять в связях между мирами. Тяжела была та задача, которую возложил на меня Отец Создатель, да, не всегда приходит человек в тело для исполнения Его велений в полном вооружении своих знаний.

— Скажи, что нужно сделать для спасения? — не выдержала Воскобойникова.

— Это просто. Надо взять мой крест на свои плечи…

* * *

Из-за ширмы послышался ехидный, каркающий смешок. Сидоров осторожно дернул завороженно застывшего Демьянова за рукав пиджака и прошептал на ухо:

— Кажется, Григорий Ефимович за двадцать с лишним лет пребывания на том свете закончил теософский факультет университета! Пойдемте, Садовской ждет.

Он кивнул в сторону желчного старика в инвалидной коляске, держащегося в стороне от собравшихся и внимательно смотревшего на них. Демьянов с волнением на лице подошел к Садовскому. Поэт встретил его с любезной, но холодной улыбкой.

— Борис Александрович, — произнес Сидоров, указывая рукой на молодого человека, — позвольте представить Александра Демьянова. Я говорил вам о нем третьего дня.

— Как же, помню. Рад знакомству, молодой человек! Дом поэта всегда открыт для новых друзей, даже если мой дом — лачуга, подобная этой!

Демьянов с благодарностью пожал поэту протянутую руку:

— Борис Александрович, я ваш давний и преданный поклонник!

Садовской невесело усмехнулся:

— Вот как? Неужели молодежь еще помнит меня?

Демьянов протестующе замахал руками и с чувством продекламировал:

Лицо Садовского прояснилось, и на глазах выступили слезы сентиментального удовольствия. Он выглядел сомлевшим и расслабленным. Очевидно, что этот неожиданный экспромт молодого человека растопил ледок недоверия в сердце старого поэта.

— Вы хорошо декламируете. Вижу истинного дворянина и убежденного монархиста. Знаете, вы похожи на свою матушку!

Сзади тихо, как тень, подошел Глебов и молча протянул Демьянову руку, смерив его при этом недоверчивым, колючим взглядом.

— О чем речь?

— Рассказываю, что в прошлом был поклонником матушки господина Демьянова. — Поэт вздохнул и мечтательно закатил глаза: — Мария Николаевна — фрейлина двора. Первая красавица Санкт-Петербурга! Обожал ее безумно, но, как понимаете, чисто платонически!

Садовской еще раз вздохнул, болезненно улыбнулся и с ненавистью посмотрел на коляску, в которой сидел. В этом коротком взгляде отразилась вся его обида и презрение к окружающему миру. Быстро взяв себя в руки, он вернул благодушное выражение лица и как бы невзначай спросил Демьянова:

— Что сталось с вашей матушкой? Она жива?

— Она со мной. В Москве.

— Вот как! Хотелось бы мне ее увидеть!

…Время шло. В лампе с зеленым абажуром кончился керосин. Глебов принес другую, с синим. Демьянов и Садовской о чем-то увлеченно беседовали. Бесконечно долгий спиритический сеанс, казалось, не собирался заканчиваться. Вспотевшая Воскобойникова едва успевала записывать в протокол удивительные откровения посетившего их старца Григория, остальные спиритисты, закатив глаза, сидели за столом, взявшись за руки. Зрители зачарованно молчали. В старинных напольных часах ударили куранты. Стрелки показывали половину второго ночи. Пора было завершать сеанс.

— Есть ли что-то, что отец хочет сказать, прежде чем мы закончим?

— Я устал. Спать хочу! — донеслись из-за ширмы резкие слова покойного старца.

— Ты готов уйти, Григорий Ефимович? — не унималась Воскобойникова.

Ширма буквально затряслась от негодующего гласа Распутина:

— Экая ты все же глупая баба! Надоела!

Надежда Ивановна пропустила мимо ушей нарочитую грубость бестелесного духа, столь похожую на живую сущность незабвенного Григория Ефимовича.

— Мир тебе, отец. Мы попрощаемся с тобой!

Лицо Воскобойниковой было возвышенно-печальным — казалось, она готова была снова и снова прощаться со своим кумиром и не отпускать его, но тут из-за ширмы вышла уставшая Татьяна и произнесла своим обычным голосом:

— Он ушел.

Воскобойникова застыла на месте, почувствовав вдруг глубокое эмоциональное опустошение. Словно кто-то вдруг выключил тумблер в ее голове. Очевидно, примешивалась к этому чувству и легкая обида. Но в конце концов человек, общающийся с духами, должен быть готов к подобному повороту. Духи — не люди. Никто из смертных не знает их истинной природы, подлинных мотивов и настоящих желаний. А значит, и понять их поведение в каждый конкретный момент общения человеку не дано самой природой. Воскобойникова, как опытный контактер, быстро справилась со своими растрепанными чувствами.

— В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков. И свет во тьме светит, и тьма не объяла его[25]! — воскликнула она и, разложив на столе протоколы спиритического сеанса, начала собирать подписи у присутствующих.

В этот момент к народу, столпившемуся у стола, присоединились Садовской, Глебов, Сидоров и Демьянов. Заметив мужа, Воскобойникова довольно бесцеремонно, как закадычную подругу, схватила Татьяну за плечи и подвела к поэту.

— Как все прошло? — спросил он у жены.

— Это было незабываемо! Какая сила! Какой холод в груди, тяжесть и тревога на душе! У меня, кажется, до сих пор волосы дыбом стоят!

Садовской, улыбаясь, бросил на Демьянова ироничный взгляд:

— Ваша восхитительная жена, кажется, произвела на всех неизгладимое впечатление.

— Признаться, на меня тоже! — ответил тот с озадаченной ухмылкой.

— Как, вы не знали о талантах собственной жены? — всплеснула руками Воскобойникова. — Может, вы также не верите в спиритизм?

Демьянов смущенно хмыкнул:

— Никогда не задавался подобным вопросом.

— Главный вопрос — может ли дух общаться с человеком, то есть может ли он меняться с нами мыслями? — вступила в разговор Березанцева, мягко взяв мужа под руку и нежно прижавшись щекой к его плечу.

Александр глубоко вздохнул и сделал попытку еще теснее прижаться к девушке, но Татьяна незаметно и больно ущипнула его за бок.

— Ой! — тихо прошипел Демьянов, возвращая прежнюю дистанцию.

— И какой же ваш ответ, душечка? Могут или нет? — задал вопрос Садовской, наблюдавший за молодой парой с какой-то болезненной усмешкой на сером иссохшем лице.

— Почему же нет? Кто такой человек, как не дух, заключенный в теле? Отчего же свободный дух не может сообщаться с плененным, как свободный человек с человеком, закованным в цепи?

— Прекрасный ответ! — согласно закивала головой Воскобойникова. — Милая Танечка, вы просто прелесть что такое!

…Час спустя, когда все гости покинули гостеприимную квартиру, Садовской и Глебов сидели и пили чай с вишневым вареньем. Кроме них в комнате оставалась только Воскобойникова, которая, сидя за ломберным столиком, раскладывала старинную «Головоломку». Пасьянс никак не хотел сходиться. Воскобойникова раздраженно сбросила карты и, посмотрев на часы, устало потянулась.

— Господа, не пора ли почивать?

— Конечно, Наденька. Ты иди. Мы с Василием Петровичем допьем чай и тоже разойдемся.

Поэт был непривычно тих и задумчив.

— Как вам этот Демьянов? — спросил Глебов, зачем-то кивнув на входную дверь.

Садовской неопределенно пожал плечами:

— Мне он понравился. Хороший юноша. Не производит впечатления человека большого ума, зато, судя по всему, ловок, предприимчив и обладает нужными связями, а нам большего и не нужно. Думать и без него есть кому.

Глебов несогласно скривил лицо. Его отчего-то терзали сомнения.

— И все же мы, по сути, ничего о нем не знаем. Хорошо бы проверить, что он за птица.

Садовской выразительно зевнул и поспешно перекрестил рот.

— Вот вы и займитесь, любезный господин председатель. Прямо с утра, не откладывая в долгий ящик.

— Хорошо. У меня есть одна идея…

Садовской, не дослушав, похлопал Глебова по руке:

— Завтра. Все завтра!