Рассвет еще не наступил, только слабая полоска света проступала из-за леса, рисуя причудливые образы то ли далеких кряжистых гор, то ли средневекового города, то ли просто низколетящих облаков. Опытные зафронтовые разведчики рассказывали, что сумерки — время, когда легче всего, при определенных навыках, оставаться незаметным для наблюдателей. Гейне в это утро на собственной шкуре должен был проверить это утверждение.

В длинном гражданском пальто, с обмотанным вокруг шеи белым шарфом, интеллигентском овчинном «пирожке» на голове и обычных шерстяных брюках без теплой подкладки он вышел из блиндажа и принялся надевать на ноги лыжи, стоявшие у входа. Мороз стоял такой силы, что закрепить башмаки в обледеневших до состояния железа креплениях оказалось делом весьма проблематичным. Руки сразу замерзли и с трудом слушались. Демьянов сопел, согнувшись над креплениями, но ничего поделать с ними не мог. Стоящий рядом сержант-разведчик, видя его тщетные усилия, помог справиться с задачей, при этом ненароком сам поранился о носковую скобу из оцинкованной стали.

Михаил Маклярский, услышав за спиной приглушенные голоса и ругань, оторвался от перископа.

— Ни черта в эту шайтан-трубу не видно!

Увидев нелепую фигуру Демьянова в модном пальто «Ольстер» и обычных лыжах из Мосторга, он невольно усмехнулся.

— Хорош! Хоть сейчас в «Асторию». Не замерзни! Сорок градусов!

— Тут недалеко. Справлюсь как-нибудь.

Маклярский нахмурился:

— «Как-нибудь» не надо. Надо хорошо! — Он сделал паузу, еще раз критически осмотрел подопечного. — Ладно, давай с Богом!

— Я не религиозен! — улыбнулся Гейне.

— Думаю, у Бога нет религии, — без тени улыбки произнес Маклярский. — Иди, Саша, время!

Демьянов кивнул и повернулся спиной к провожающим. В следующую секунду Маклярский совершенно неожиданно ногой, обутой в валенок, отпустил ему легкий пинок по мягкому месту. Не ожидавший подобного от своего известного своей строгостью начальника, разведчик удивленно повернулся.

— На удачу! — ответил Маклярский на немой вопрос Гейне и сжал правую руку в кулак.

Демьянов улыбнулся, еще раз кивнул головой и скрылся в предрассветной мгле. Как только его фигура исчезла из поля зрения, Маклярский вернулся в окоп. Сержант-разведчик стоял у перископа и, что-то напевая себе под нос, пытался высмотреть в хорошую оптику позиции немцев у деревни Чертаново.

— Дай! — коротко скомандовал Маклярский и сам, приложив глаз к окуляру, разглядел, как серая фигура Демьянова медленно двигалась в сторону, казалось, мирно спящей деревни.

По окопу, спотыкаясь и падая, бежал лейтенант Комаров с расширенными от ужаса глазами.

— Михалборисыч, беда! Сметана говорит, мины там!

Маклярский оторвался от перископа и растерянно посмотрел на лейтенанта.

— Ты чего, Комаров? Какая сметана?!

— Майор Сметана, начальник первой части, — брызжа слюной, частил Комаров, — говорит, ночью саперы заминировали этот участок, а доложили только сейчас. Может, отзовем, пока далеко не ушел?

— Как?

— Пустим сигналку, а потом шмальнем очередью поверх головы. Не дурак. Поймет, в чем дело!

Маклярский прикусил нижнюю губу и обреченно махнул рукой.

— Давай, Комаров. Пробуй.

Он обернулся, наблюдая, как Комаров опрометью убегает по траншее, и в этот момент взгляд его упал на лыжные палки, одиноко стоящие у края окопа. Холодный пот прошиб его от догадки.

— Это же палки Демьянова. С чьими тогда он ушел?

Стоявший рядом сержант-разведчик озадаченно почесал заросшую густой щетиной щеку:

— С моими, кажись, товарищ капитан госбезопасности. Перепутал, видать, в темноте-то…

Маклярский сжал кулаки и застонал:

— На них же армейские ремни!

В этот момент белая осветительная ракета взмыла ввысь, освещая поле между нашими и немецкими позициями. Следом рассветный туман разорвала пулеметная очередь со стороны русских позиций. Одинокий лыжник, идущий по полю, как подкошенный упал на снег. В то же время ожили и немецкие позиции. Сразу несколько осветительных ракет с их стороны сделали ночь яркой как день. Проснулись несколько огневых точек на краю Чертаново, заливая русские окопы пулеметным огнем. Одна пуля сбила с Маклярского шапку, вторая пробила дубленку у левого плеча. Подбежавший лейтенант Комаров и сержант-разведчик поспешно увели контуженного Маклярского в блиндаж.

Гейне лежал, уткнувшись лицом в снег, и не понимал, что происходит. Перестрелка между нашими и немцами продолжалась, при этом ни та ни другая сторона даже не пыталась выпустить очередь по такой удобной цели, как лежащий на белом снегу человек в темной одежде. Быстро придя в себя и поняв, что не он является мишенью этой дуэли, Гейне отполз в ближайшую воронку, чтобы обдумать свое положение и принять правильное решение.

Не успел он спуститься в воронку, как увидел перед собой фанерную табличку с надписью по-русски. То, что Гейне прочитал на ней, несмотря на лютую стужу мгновенно покрыло его тело горячей испариной. Мины!

— Как же так? И что теперь делать? — пронеслось в его голове.

Мысль о возращении он отбросил сразу. Наши стрелять не будут, но вот немцы, как только заметят его спину, церемониться не станут. Значит, выбора все равно нет и необходимо продолжать полученное задание.

Над головой пролетела новая очередь трассирующих пуль. Немцы из своих окопов что-то кричали и размахивали руками, указывая в сторону едва видневшейся в снегу проселочной дороги между Кузьминским и Чертаново. Гейне понял, они предлагали ему двигаться в ту сторону, очевидно, полагая, что дорога не заминирована.

Между тем, пока шла перестрелка, наступило утро. Значит, переходить поле придется уже при свете. Демьянов бросил взгляд на лыжную палку и с удивлением увидел на ней армейские ремни защитного цвета. Демьянов закатил глаза, глубоко вздохнул и с силой выдохнул, но вслух произнес любимую японскую поговорку Василия Ощепкова:

— «И Конфуцию не всегда везло».

Он огляделся по сторонам, нашел камень с острым краем, торчащий из снега, и принялся перетирать об него лямки. Одну, затем другую. Освободившись от очевидных улик, он закопал их в снег. Сняв с шеи белый вязаный шарф и привязав его к лыжной палке, он побежал в сторону немцев, размахивая перед собой импровизированным белым флагом, громко крича:

— Nicht schießen![20]

Пару раз пулеметные трассы с нашей стороны с опасной близостью пересекали путь его бегства, но все обошлось. Гейне добежал до бруствера и упал в изнеможении.

— Nicht schießen! — прохрипел он и, ладонью зачерпнув горсть снега, сунул его себе в рот.

Два немецких солдата в белых маскхалатах помогли ему перебраться в окоп. Один из них взял его лыжи и куда-то их унес. Второй, здоровяк, отвел в укрытие, посадил на пустой патронный ящик и строго пробасил, ткнув в грудь пальцем, похожим на баварскую сосиску:

— Du wartest hier. Hier ist es sicher[21].

Гейне посмотрел вслед удалявшимся немцам и устало откинулся затылком на холодное бревно окопа.