В теплушке Демьянова разбудил тихий разговор немецких солдат, лежавших на соседних нарах. Вернее, говорил только один, остальные слушали.

— В сумерках мы развлекались тем, что перекрикивались с русскими. Мы им: «Сталин — еврей!» — а они в ответ орут, что, пока мы умираем, наши жены воспитывают детей от солдат СС, которым дают отпуск чаще, чем нам. И еще говорят, что мы едим всякую гадость, потому что солдаты СС получают наш продуктовый паек как дополнительное довольствие. Я вам, друзья, так скажу: Иваны знают, что мы едим, как спим и сколько нас…

Договорить немец не успел. Поезд вдруг начал лязгать сцепками, стучать и дергаться, постепенно замедляя ход. Наконец он полностью остановился. Дверь теплушки распахнулась настежь, впуская внутрь холодный воздух улицы. Кто-то снаружи крикнул:

— Приехали! Смоленск!

Один из полицейских грубо толкнул Демьянова в бок.

— Чего развалился? Ждешь особого приглашения? Его не будет…

В Смоленск немцы вошли 16 июля 1941 года. Первой в город ворвалась 29-я моторизованная дивизия из группы Гудериана. Защитники города ожесточенно сопротивлялись, однако силы были неравными. 19 июля 10-я танковая дивизия немцев заняла Ельню. В окружение попали сразу несколько наших армий. 21 июля Красная армия перешла в контрнаступление, чтобы вывести из окружения части 20-й и 16-й армий.

В то же время на южном фланге Западного фронта 21-я армия должна была возобновить наступление с целью разгрома бобруйско-быховской группировки противника и восстановления связи с осажденным Могилевом. Однако — немецкие пехотные дивизии, подошедшие из-под Минска, помешали планам советского командования. 28 июля Красная армия окончательно оставила город.

Руководивший обороной Смоленска генерал-лейтенант М. Ф. Лукин писал, что подразделения его армии «исчерпали все свои возможности для сопротивления врагу»: «В дивизиях оставалось буквально по две-три сотни людей, у которых уже не было ни гранат, ни патронов…» Тем не менее тяжелые бои восточнее Смоленска продолжались. Только 10 сентября Красная армия перешла к обороне, завершив огромное по размаху и напряжению Смоленское сражение.

А захваченный фашистами город тем временем подвергся разграблению. Дымились пожарища, на улицах валялись трупы бойцов и гражданских (стариков, женщин, детей). Было их много, и никто их не убирал. Оккупанты шныряли по оставшимся домам — взламывали двери и забирали понравившиеся вещи, а если не могли забрать, то просто разбивали или ломали.

У горожан просто и без затей изымалось имущество, необходимое нацистам. Забирали шубы, полушубки, валенки, шерстяные вещи. Гарнизонный комендант требовал, чтобы «при сборе вышеназванных вещей были сданы самые лучшие и действительно годные одежды для использования. В борьбе за освобождение от большевистского ига население должно охотно принести эти жертвы».

Со временем в городе установился относительный порядок, но это был немецкий порядок, от которого у нормальных людей кровь стыла в жилах!

Демьянов и конвоировавшие его фельджандармы по товарным путям вышли к станции. Первое, что бросилось в глаза, это необычайная суета и беспорядок, царящие вокруг. Привокзальная площадь была запружена санитарными машинами с красными крестами. Было их никак не меньше двух десятков. При этом одни машины прибывали, другие убывали, но общее их количество оставалось практически неизменным. Бесконечный поток раненых делал эту картину похожей на круговую склейку хроники, снятой на кинопленку. Раненых солдат несли на носилках, везли на колясках, некоторые из них добирались сами, не в силах дождаться своей очереди на погрузку. Битком нагруженные «санитарки» с диким воем сирен развозили их по госпиталям, но раненых от того меньше не становилось. Прибывающие на станцию эшелоны подвозили новых, и все начиналось заново.

Тут выяснилось одно непредвиденное обстоятельство. Оказалось, что ни Демьянов, ни фельджандармы не знали конечной точки их следования. Точнее сказать, адрес в предписании стоял, но указан он был с учетом произошедшего в декабре переименования улиц, многим из которых были возвращены дореволюционные названия или же даны новые.

Так улица Декабристов стала Годуновской, Советская — Соборной горой, а Парк культуры и отдыха — Наполеоновским садом. Редкие горожане, попадавшиеся им, не знали или не желали говорить правду, а раненые немецкие солдаты, заполонившие все пространство вокруг железнодорожной станции, вообще ничего не слышали про этот «варварский» русский город, в который их забросила злая судьба.

По счастью, им встретился комендантский патруль, который тоже ничего не знал, ибо состоял из раненых солдат на реабилитации, всего два дня назад прибывших в Смоленск, зато они, проверив документы, предложили пойти в комендатуру вокзала, где им точно помогут найти нужную улицу и дом.

Предложение было принято с благодарностью, и уже через несколько минут вся компания стояла перед приземистым одноэтажным зданием из красного кирпича с большой вывеской «Bahnhofskommandantur»[22].

Внутри небольшого помещения комендатуры вокзала Гейне ждало испытание, от которого у людей с менее крепкими нервами могли произойти любые неожиданности, губительные для полученного задания. Первым, кого он увидел, войдя в комнату, был комендант в чине обер-лейтенанта, который рассматривал пропуск и при помощи переводчика из русских допрашивал его связного Бена. Бен был одет как простой крестьянин. В засаленную телогрейку, стеганые штаны и видавшие виды дедовские валенки. На голове у него сидел изъеденный молью овчинный треух с оторванными тесемками, отчего один из клапанов болтался у плеча, как ухо плешивого двортерьера.

— Warum benutzt du falsche Ausweise? — рявкнул комендант, сверля парня глазами-буравчиками.

Переводчик, талантливо подражая интонации своего патрона, тут же перевел:

— Господин комендант спрашивает, почему у тебя, скотина, поддельный аусвайс?

Бен уставился на коменданта чистым, открытым взглядом праведника:

— О том ничего не знаю. Мы дрюцкие, с Дрюцка, стало быть. Может, староста чего напутал, а я страдать за него должен?

— Bist du ein Partisan? — не купившись на его наивный взгляд, вновь рявкнул сердитый комендант и стукнул кулаком по столу.

— Господин комендант спрашивает, ты — партизан? — Переводчик изобразил на лице крайнюю степень кровожадности.

— Нет. Какой же я партизан? — обиделся Бен. — Я же говорю — дрюцкие мы! У нас в Дрюцке отродясь никто партизаном не был!

— Dann bist du ein Narr?

— Господин комендант спрашивает: ты — дурак?

Непрошеная слеза скатилась по гладкой, почти детской щеке Бена.

— Зачем вы меня обижаете, господин немец? Меня сам бургомистр, Селиванов Петр Данилович, знает. Так и говорит: умный ты парень, Митька, сообразительный. Иди ко мне в полицаи.

— Ну а ты? — поинтересовался переводчик.

— А мне зачем? У меня хозяйство! — решительно покачал головой разведчик.

Продолжения допроса не последовало потому, что случилась вторая неожиданность, едва ли уступающая первой своей непредвиденностью. В комнату с громкой руганью ворвался немецкий офицер в форме оберста вермахта, в котором Демьянов с не меньшим удивлением узнал товарища Вильяма. Глаза его метали молнии, и орал он при этом куда громче и свирепей коменданта вокзала.

— Господин комендант, что вы себе позволяете? Почему штаб до сих пор не получил информацию по интендантскому обеспечению? Почему для того, чтобы вы подняли задницу от стула, комендант города, генерал фон Швец, должен посылать к вам целого полковника? Отдаете себе отчет, чем это грозит лично вам?

Обер-лейтенант подскочил со стула, как ужаленный, и встал навытяжку, бессмысленно хлопая глазами.

— Виноват, господин полковник. Не успел. Разрываюсь! Я один. Я уже просил себе помощника, и мне не дали. А дел только прибавляется!

Мнимый полковник язвительно ухмыльнулся:

— Чем же вы сейчас занимаетесь?

— Ловлю партизан! — выпалил комендант и осекся, почувствовав всю неубедительность своих оправданий.

Фишер сердито осмотрелся и, остановив свой свирепый взгляд на Бене, спросил, мешая русские и немецкие слова:

— Биз ду рюсски партизан?

Бен от праведного возмущения только руками развел.

— Да нет же, я уже говорил — дрюцкие мы. За товаром в город приехал, а меня в комендатуру!

Не дослушав, «полковник» схватил Бена за воротник, выволок из комендатуры и дал хорошего пинка, звук которого услышали все собравшиеся в комендатуре.

Бен, подтянув штаны, под смех немцев задал стрекача и моментально скрылся где-то за товарными вагонами, стоявшими на запасных путях.

— Ну что, теперь вы займетесь своими обязанностями? — спросил товарищ Вильям, вернувшись в комендатуру.

— Так точно, господин полковник. Сейчас же начну.

«Полковник» еще раз оглядел комнату и задержал взгляд на Демьянове.

— А это тоже партизан?

— Никак нет, господин полковник, — вступил в разговор один из конвоиров. — Перебежчик. Мы должны были доставить его в СД.

— Так что же вы тут делаете?

— Мы только хотели узнать, куда нам идти? Мы не знаем Смоленск.

— Я знаю, — кивнул «полковник», — это на Киевской улице. Могу подвезти, мне все равно по пути.

— О, благодарю, господин полковник, — пролепетал полицейский. — Нам так неловко!

— Не надо благодарности. Поспешите. У меня мало времени.

Товарищ Вильям резко развернулся и вышел из комендатуры. Фельджандармы робко переглянулись и поспешили следом.

Как только дверь захлопнулась, комендант вокзала, отдуваясь, без сил плюхнулся в кресло и вытер платком выступивший на лице пот. В тот момент его разрывали противоречивые чувства. Вместе с облегчением точил его червь обиды и раздражения. Увидев перед собой услужливую физиономию переводчика, он схватил со стола тяжелую папку из толстого картона и что было силы запустил тому в голову.

— Fick dich, Drecksau![23]