В январе 1942 года фронт стремительно продвигался на запад. Нашими войсками освобождены были Калинин и Волоколамск, Можайск и Калуга, Таруса, Медынь, Козельск, Белев, Чернь и еще множество городов и сел, захваченных немцами в 1941 году. Казалось, еще немного, и этот перечень пополнят Ржев, Гжатск, Вязьма, Волхов и Орел. Так казалось, ведь канонада приближавшейся линии фронта слышна была всего в 20 километрах от многострадального Гжатска. Нашим частям удалось освободить первые населенные пункты на гжатском и кармановском направлениях. Пытаясь с ходу сломать оборону противника северо-восточнее Гжатска, части 354-й и 352-й стрелковых дивизий, а также 36-я стрелковая бригада и бойцы 2-го гвардейского кавалерийского корпуса завязали тяжелые и кровопролитные бои. Только за один день у деревни Груздево 352-я стрелковая дивизия потеряла 1400 бойцов и командиров, тяжелые потери несли и соседи.

Немецкое командование рассматривало рубеж Гжатск — Ржев как отличный плацдарм для будущего наступления. Они создали здесь хорошо укрепленную, глубоко эшелонированную линию обороны и закрепились на ней. На подступах к городу и в районе деревень Воробьево, Акатово, Курьяново, Рыльково, Груздево и Долгинево Красная армия уперлась в так называемую «линию фюрера» и встала. Еще больше года понадобится нашим войскам, чтобы сломать эту линию.

Вечером 5 марта 1943 года первыми в город ворвались бойцы 93-го гвардейского стрелкового полка 29-й гвардейской стрелковой дивизии под командованием майора Лазарева.

И уже в 9 часов 30 минут следующего дня он был полностью освобожден.

В очищенном от фашистов городе в живых осталась всего тысяча жителей. Гжатск представлял собой сплошные руины. Среди фронтовых журналистов, поспешивших прибыть на место, находился известный советский писатель и публицист Илья Эренбург, оставивший об этом событии свои пронзительные воспоминания: «Когда попадаешь в город, освобожденный от немцев, пугают не только развалины и трупы, пугают и человеческие глаза, как бы отгоревшие. Люди говорят шепотом, вздрагивают при звуке шагов, шарахаются от тени. Я видел это в Гжатске».

Но все это произойдет только через долгих 14 месяцев. А пока немецкое командование эвакуировало подальше от линии фронта все наиболее важное и наиболее ценное. Кто бы мог поручиться, что пресловутая и разрекламированная «линия фюрера» не рухнет под яростным напором Красной армии? Видимо, в этот ценный актив попал и «напуганный инженер» Александр Демьянов.

Патруль из роты фельджандармерии, приданной 9-му армейскому корпусу генерала Ханса Шмидта, вел Демьянова по железнодорожным путям станции Гжатска. Кругом видны были следы недавних бомбежек. Еще дымящиеся черные воронки в окружении грязных комьев льда и снега. Разрушенные ангары и ремонтные мастерские. Разорванные в клочья куски парового котла и какого-то железнодорожного оборудования, поврежденные колесные пары и дотла сгоревшие вагоны. Особняком стоял разбитый и почти полностью разобранный бронепоезд, на котором еще можно было прочитать надпись: «За Сталина».

На стене разрушенной котельной слабый ветерок трепал старое, пожелтевшее от времени объявление городской управы, гласившее следующее:

«1. Всем гражданам (без различия пола и возраста) настоящим запрещается хождение на лыжах. Нарушение карается арестом. Начиная же с 1 января 1942 года лица, обнаруженные постами на лыжах, будут, как правило, последними пристрелены.

2. Все имеющиеся у граждан (без различия пола и возраста) лыжные принадлежности, как то: лыжи, лыжные палки, ремни и пр., — должны быть немедленно сданы в ближайшую местную комендатуру или ближайшую воинскую часть.

3. Всем гражданам (без различия пола и возраста) воспрещается в установленный местной комендатурой ночной период времени оставлять свои жилища. В исключительных случаях комендатура выдает специальные пропуска. Лица, обнаруженные в указанное время без специальных пропусков вне своих жилищ, будут строго караться (вплоть до смертной казни).

4. Лица, имеющие еще до сих пор не сданное оружие (огнестрельное и холодное), должны его немедленно сдать в ближайшую местную комендатуру или ближайшую воинскую часть. Неповиновение карается смертной казнью.

Главнокомандующий немецкими войсками.

6 декабря 1941 года».

Несмотря на то что объявление было составлено чудовищно безграмотно, от лица никогда не существовавшего в реальности главнокомандующего немецкими войсками, оставшимся в живых жителям города от того было не легче, ибо оно гарантировало им только смерть.

Рядом с котельной несколько железнодорожников под присмотром караульного, несмотря на лютый мороз, чинили разбитое полотно. Один из рабочих, здоровый, как владимирский тяжеловоз, прервал работу и сопроводил проходившего мимо Демьянова усталым и безразличным взглядом. Узнав в ленивом рабочем своего сокурсника Мотыля, Гейне неуловимым движением руки подал ему условный знак.

— Arbeiten! Schwein![19] — высоким визгливым голосом закричал караульный, прыгая на месте и хлопая себя руками по плечам.

— Яволь. Хер! — простуженным голосом прохрипел Мотыль и неспешно вернулся к работе под сдержанные смешки остальных железнодорожников.

На дальних путях стоял под парами один единственный паровоз с прицепленной к нему парой штабных вагонов и двумя десятками теплушек, из которых доносились смех, песни и звуки губных гармошек. Повод к хорошему настроению был очевиден. В вагонах немецкие солдаты направлялись в тыл на переформирование. Изрядно потрепанные, но живые! Мотыль, склонившись, тихо спросил у одного из железнодорожников:

— Куда их?

— В Смоленск. Вот бы рвануть по дороге!

— Молчи, дурак! — нахмурился Мотыль, прикрыв болтуну рот ладонью, испачканной сажей.

В купейный вагон для офицеров Демьянова и его конвоиров не пустили, несмотря на предъявленные документы. Пришлось ходить по вагонам, битком забитым солдатней, и искать пристанища. Наконец в одном из последних место для них все же нашлось.

— Русский? — спросил унтер-офицер, старший по вагону. — Почему живой?

Он рассмеялся собственной шутке и указал пальцем на нары в дальнем углу вагона:

— Туда.

Уставший и до костей продрогший Демьянов, не говоря ни слова, пристроился на лежанке и, с головой накрывшись своим пальто, впал в какое-то забытье.

Странное и весьма неприятное состояние между сном и явью, когда нет никакой возможности не спать, но и бодрствовать сил не осталось. Он лежал, не двигаясь, и не мог от усталости позволить себе даже размышлять.

— Все завтра! — сказал он себе и закрыл глаза.

Паровоз издал пронзительный свист. Поезд несколько раз дернулся, гремя сцепками, и тронулся с места, постепенно ускоряясь и укачивая его, словно ребенка в детской люльке. Он еще слышал тихие разговоры солдат, совершенно не понимая сути сказанного, и незаметно для себя провалился в сон, больше похожий на возвращение в прошлое.