Август 1937 года

В сосновом лесу, недалеко от подмосковной Балашихи, на плацу возле небольшого деревянного особняка выстроились в шеренгу «по росту» около трех десятков молодых людей, одетых в простую гражданскую одежду. У каждого в ногах стоял чемодан или увесистый вещмешок. Было очевидно, что приехали они сюда надолго. Демьянов стоял вторым в ряду, сразу за розовощеким здоровяком с квадратной головой и бычьей шеей.

Напротив, у самого крыльца здания стояли трое, одетых в военную форму, но без знаков различия. Это потом они станут Михаилом Маклярским, Рудольфом Абелем и Василием Ощепковым, о которых напишут книги и снимут фильмы. А пока они являлись преподавателями Школы особого назначения НКВД, у которых не было ни имени, ни фамилии. Даже биографии их были вымышленными.

Михаил Маклярский сошел с крыльца и, заложив руки за спину, неспешно прошелся вдоль ряда вмиг притихших парней. Остановившись напротив Демьянова, он поворотом головы еще раз осмотрел всех и произнес голосом, лишенным всяких эмоций.

— Товарищи курсанты, вы прибыли сюда потому, что считаетесь лучшими из лучших. Постарайтесь теперь доказать это в нашей школе. Все, что вы учили до сих пор, не считается. Забудьте.

Он откашлялся в кулак и продолжил с уже большим нажимом:

— Вы будете изучать иностранные языки. Вам будут преподавать радиодело, криптографию, основы конспирации и диверсионной работы. Обучат приемам самообороны и стрельбе из всех видов оружия. Вы узнаете, что такое дипломатический этикет, умение вести себя за столом и правильно одеваться. За моей спиной — часть преподавательского состава школы. Радиоделу вас будет учить товарищ Вильям, рукопашному бою — товарищ Василий. С остальными познакомитесь позже. Я руковожу всей группой. Меня можете называть товарищ Михайлов. Есть вопросы?

Здоровый парень рядом с Демьяновым робко поднял руку.

— Говори.

— А если мне не надо?

— Что именно?

— Ну этого, рукопашного.

Импозантный и лысый, как бильярдный шар, Василий Ощепков подошел и, лукаво улыбаясь, спросил:

— Что, думаешь, все умеешь? Ударь меня, если сможешь.

Здоровяк с сомнением покачал головой:

— Нее. Покалечу. Я голым кулаком быка валю.

— А ты меня попробуй, — подбодрил его Ощепков. — Бей, не жалей!

Парень пожал плечами и засучил рукава. Кулачищи у него были как две кувалды.

— Ну, я предупредил!

Богатырь вышел вперед, покрутил головой, хрустя шейными позвонками, и нанес удар, от которого воздух вокруг загудел низкими басами. Ощепков перехватил руку противника и, подбив его опорную ногу, вращательным движением перебросил противника через себя. Парень с глухим стуком ударился о жесткий газон, издав утробой крякающий звук.

В следующий момент, озверевший от боли, он вскочил на ноги и бросился на Ощепкова, рыча от ярости, но мастер вновь поймал его на движении и, играючи бросив на землю, перешел на болевой.

— Сдаюсь, сдаюсь, товарищ Василий! — заорал поверженный Голиаф, колотя ладонью о землю.

Ощепков с мягкой улыбкой на лице протянул руку и помог противнику подняться с земли. Маклярский, молча наблюдавший за поединком, сухо проронил:

— Ну что? Теперь понял? Встать в строй.

Посрамленный богатырь пристроился рядом с Демьяновым. С опущенными плечами и поникшей головой он стал казаться меньше ростом, чем был на самом деле. Стоявший от Демьянова через два человека молодой парень с круглым озорным лицом восторженно прошептал соседу:

— Здорово нашему амбалу досталось! Вот бы и нам так научиться! Дыц-дыц!

— Разговоры в строю! — одернул его Маклярский. — Еще раз повторяю, забудьте все, что знали раньше. Даже свои имена и фамилии. Обращаться к коллегам только по «школьным».

— Каким? — опешил парень с круглым лицом.

— По оперативным псевдонимам, — уточнил подошедший товарищ Вильям и достал из планшета блокнот и карандаш.

— А у кого его нет? — пробасил здоровяк.

Маклярский пожал плечами:

— С этой минуты их ни у кого нет. Каждый сейчас придумает себе новый. — Палец Маклярского уперся в грудь здоровяка: — Ты первый.

— Я не знаю… — засопел тот в ответ. — Ну, Мотыль.

— Почему Мотыль?

— У нас на флоте так мотористов зовут.

Маклярский хмыкнул себе под нос, сделал шаг и остановился около Демьянова:

— Теперь ты.

— Гейне, — не задумываясь, ответил Демьянов

— Обоснуй.

Демьянов улыбнулся:

— Нравится немецкая поэзия позднего романтизма.

Маклярский внимательно посмотрел на Демьянова своими холодными как лед глазами.

— А почему не Гете или Шиллер?

— Люблю Гейне.

— Хорошо знаете язык? — спросил по-немецки стоявший рядом товарищ Вильям.

— Читаю в оригинале. Говорю на хохдойч почти без акцента, — также по-немецки ответил ему Демьянов.

Маклярский кивнул, но, прежде чем перейти к следующему курсанту, произнес вполголоса, пристально глядя в глаза:

— Мне говорили о тебе. Поблажек не жди. Их не будет. Будет трудно!

— Я не боюсь трудностей, товарищ Михайлов, — возразил Демьянов, но Маклярский сделал вид, что не слышал ответа.