16 января 1942 года. Гжатск

Вечерело. Белый, до блеска раскаленный диск солнца медленно погружался в ярко-малиновый закат, будто терпящий бедствие корабль тонул в пучине бескрайнего океана. Мрачно, угрюмо и неотвратимо.

Прошло полчаса. Александр стоял у побеленной стены сарая под охраной солдат из комендантского взвода, одетых в долгополые двубортные шинели из очень толстого сукна. Впрочем, даже такие шинели не спасали от суровых русских морозов, поэтому немцы менялись каждые десять минут. Демьянов же все это время оставался на месте. Он замерз, но ни спрятаться в сарай, ни даже сесть на деревянную плаху, стоящую рядом, охрана ему не позволяла.

Наконец на крыльцо вышел капитан в сопровождении нескольких офицеров штаба. У всех в руках были плотно набитые портфели и чемоданы. Немцы явно собирались эвакуироваться как можно быстрее. Они оживленно беседовали, указывая на пленника пальцами, и по обрывкам разговора было понятно, что в тот момент они решали вопрос, что с ним делать. Тащить с собой в Смоленск или, может, расстрелять на месте. Расстрел казался им более практичным и простым делом, нежели хлопотная перевозка и последующая бумажная волокита.

— Нам зачем лишний геморрой? — говорили они. — Это дело абвера, а они первыми пятки салом смазали.

— Расстрелять свинью, и нет проблем!

Два солдата закинув карабины за плечи подошли к Демьянову и грубо сорвали с него модное пальто «Ольстер», после чего стянули через голову вязаный из шерсти альпаки джемпер, оставив стоять несчастного в одной тонкой сорочке.

Тело, и без того промерзшее до костей, убийственный холод буквально спеленал своими мерзлыми простынями. Александр почувствовал, что теперь он не может даже свободно дышать, да и стоять на ногах стало почти невозможно. Черная стужа, вне зависимости от желания, тянула и прижимала к земле. Демьянов из последних сил держался, чтобы не упасть на снег. Кружилась голова. Подошел капитан и рукой в кожаной перчатке сорвал с шеи семейную реликвию, золотой крестик атамана Головатого.

— Верующий большевик? — спросил улыбаясь.

— Я не большевик.

— Значит, верующий! Ну что? Будешь говорить?

— Я правду сказал. Можете проверить, — едва ворочая языком прохрипел Демьянов, вдруг осознав, что не чувствует холода, считаные секунды до того рвавшего его тело на куски. Организм больше не сопротивлялся. Плоть сдалась раньше, чем разум. — Свяжитесь с бывшим советником германского посольства в Москве Густавом Хильгером или генералом Эрнстом Кестрингом. Они подтвердят.

— А какой мне в этом интерес? — пожал плечами немец. — Одним русским больше, одним меньше. Какая разница? Никто даже не заметит. Тебя расстреляют, и скоро. Как говорил Марк Аврелий: «Ты станешь никем и нигде».

Капитан махнул рукой расстрельной команде и присоединился к остальным офицерам штаба, равнодушно наблюдавшим за казнью русского перебежчика. Демьянов судорожно глотнул морозный воздух. Наверное, он бы заплакал от обиды, если бы мог. Понятно, когда за измену казнят свои, но его расстреливали те, к кому он бежал, а это казалось полным абсурдом и несообразностью.

— Марк Аврелий: «Все мы творения на день: и кто помнит, и кого помнят. Все недолговечно — и сама память, и объект памяти. Придет время, когда ты все забудешь; и придет время, когда все забудет тебя. Всегда помни, что скоро ты станешь никем и нигде»[16].

Демьянов зажмурился, словно хотел сбросить с себя наваждение. Но мысли путались и лезли в голову все вместе, целым роем, создавая в воспаленном сознании суету и разноголосицу блошиного рынка, где все вместе и каждый за себя. Мелькнула мысль: «Капитан — начитанный! …Марк Аврелий. Почему я думаю о нем, когда через секунду не станет меня? Что происходит?»

Краток последний миг бытия на краю вечности и долог одновременно с этим, ибо неведомо, когда точно он случится! Твоей «вселенной» фактически уже нет, а сам ты еще жив, и роятся в голове воспоминания и мысли, в которых уже нет проку. Кроме, может быть, одной: имела ли смысл жизнь, если изначально все было бессмысленно и со смертью твой собственный мир исчезнет навсегда, даже сама память о тебе сотрется в последующих поколениях! Есть ли смысл в том, что непременно превратится в тлен?

— Ziel![17] — раздалась команда начальника караула.

Клацнули затворы карабинов. Демьянов посмотрел на четыре черные воронки смерти, направленные ему в грудь, и время стало растворяться вокруг него, как снег в стакане воды.

— Feuer![18]

Жерла смерти озарились нестерпимо ярким светом, последовал грохот оружейного залпа. Свист пуль над головой. Молодой человек чувствовал их обжигающий полет мимо своего тела и лица. Он, кажется, даже слышал стук падающих на землю стреляных гильз. Это повторилось трижды и затихло.

Демьянов стоял, закрыв лицо скрещенными руками, чтобы уберечься от щепок, отлетавших от побеленных бревен сарая за его спиной. Жив? Осмотрелся. Ни царапинки, только с мочки уха сочилась кровь от случайно угодившей щепки. Если кровь течет и саднит рана, значит, еще жив.

Немцы смеялись, видя его растерянность. Капитан удовлетворенно кивнул головой и, подойдя к Демьянову, сунул ему в руку отобранный крестик.

— Держи и помни, в следующий раз все будет по-настоящему.

Как черт из табакерки, рядом с Демьяновым возник худой и сутулый фельдфебель с лицом, изъеденным оспой. Капитан, указывая на русского рукой в кожаной перчатке с меховой опушкой, скомандовал:

— Доставишь в Смоленск. Там сдашь людям генерала фон Шенкендорфа. Теперь это дело СД. Если русский им интересен, пусть берут. Документы получишь в фельджандармерии и дуй на станцию.

— Слушаюсь, господин капитан! — Фельдфебель взял под козырек и грубо толкнул Демьянова в плечо: — Пошли, быстро!

Но Демьянов не двинулся с места. Капитан вопросительно посмотрел на него:

— В чем дело? Есть вопросы? Просьбы?

— Прошу вернуть мой шарф.

— Только шарф?

— Да. Мне его жена подарила!

Капитан изучающе посмотрел на Демьянова:

— Любите жену?

— Люблю! — согласно кивнул Демьянов.

Немец криво усмехнулся и, повернувшись к русскому спиной, коротко распорядился:

— Верните ему шарф… И остальную одежду тоже.