Была середина июля. Городская управа, наконецто, обустроила купальни, чтобы архангелогородцы и гости могли окунуться в реку и погреться потом на солнышке. Также еще в июне управа запустила трамвай. Он ходил по Петроградскому проспекту от Архиерейской улицы до больницы Красного Креста. Поездка туда и обратно стоила десять копеек. Первоначально на линии катались всего восемь вагонов, по четыре в каждую сторону. Горожане быстро полюбили новый транспорт. Сборы намного превысили ожидания специалистов. Как ни странно, появление трамвая не вызвало всплеск карманных краж, как это бывало в других больших городах.

Архангельск был также озабочен строительством йодного завода, на котором собирались перерабатывать съедобные морские водоросли. Великая война косила людей ежесекундно. Все пригодные для размещения лазаретов помещения были заняты, в городе их насчитывалось шестнадцать. Даже при доме губернатора, винном складе и мореходном училище оборудовали такие лазареты. С фронта туда подвозили раненых и увечных, их надо было кормить и выхаживать. Врачи утверждали, что употребление в пищу агар-агара ускорит выздоровление.

А с пищей становилось все хуже и хуже. Даже в действующей армии не хватало самого необходимого. Первыми это поняли на Северном фронте. Его командующий через силу отдал непопулярный приказ: «Ввиду недостатка мяса и рыбы приказываю уменьшить дачу этих продуктов до полуфунта[74] в день на человека для всех тыловых частей, учреждений и заведений в армейских районах, сохранив дачу в ³/₄ фунта только для строевых частей и их штабов до корпусного включительно. Одновременно дачу хлеба чинам, коим уменьшается дача мяса, увеличить на ¹/₄ фунта».

Вскоре подобные приказы охватили уже всю страну. Срезали норму выдачи сахара фронтовикам: вместо прежних 18 золотников в день начали выдавать 12[75]. Остальную норму выплачивали деньгами по цене 7 рублей 12 копеек за пуд. Уменьшили и дачу мяса, заменив его рыбой. Причем объявили, что свежая и соленая рыба заменяют мясо в равном весе, а вяленая из расчета 73 золотника за фунт[76]. Повсеместно ввели вторую постную варку в неделю. Урезали суточную дачу курева, теперь его полагалось всего 4 золотника[77]. Некурящим прежде тоже выдавали табак, и они успешно обменивали его у товарищей на нужные им предметы. Теперь же таким дельцам платили деньги из расчета 9 рублей 60 копеек за пуд, то есть сущие гроши.

Не хватало решительно всего. Артиллерийское ведомство объявило, что ему требуется ветошь, а она совсем пропала. Велено было собрать негодное солдатское холщевое и хлопчатобумажное обмундирование и не продавать его, как раньше, тряпичникам, а сдать в интендантский вещевой склад.

Следом вышло Высочайшее повеление: прекратить отпуска нижним чинам всех частей войск! Даже тем, кто находится в лечебных заведениях и в командах выздоравливающих, как на театре военных действий, так и вне такового. Чтоб к 1 октября все были на местах своей службы! Армия роптала…

Почтовое ведомство тоже добавило новаций. Вышло распоряжение, что преимущества в порядке приема, передачи и доставки телеграмм имеют лишь подаваемые с надписью «военная». Прочие отметки: «оперативная», «экстренно», «вне очереди» — прекращаются.

Роптало уже и все население. Война обходилась империи в 35 миллионов рублей в день. Целковый дешевел, цены росли. Из продажи исчезли спички. Торговцы тайком продавали коробок за 5–6 копеек, говоря при этом: только вам по дружбе…

Министерство народного просвещения отменило обязательные формы для учащихся в связи с вздорожанием всех предметов в обиходе. Можно носить любую одежду, лишь бы она была скромной и опрятной…

Тем не менее жизнь продолжалась. Рыбопромышленники выехали на Мурман, на летние промыслы. И вскоре в Архангельске появились в изобилии треска (шла по 6 рублей за пуд) и пикша (4 рубля за пуд). Палтусина ловилась всех хуже и стоила всех дороже.

Из Петрограда в Архангельск, через Лодейное Поле и Вытегру, стартовал автопробег. Два автомобиля и мотоциклы добрались без поломок за восемь дней. В пробеге участвовали военные и — живописец Константин Коровин.

В электротеатре «Марс» демонстрировали боевик «Запрягу я тройку борзых темно-карих лошадей» с участием звезд кинематографа Бакшеева и Орловой.

В другом электротеатре, «Эдисон», показывали фильму «Спасайте женщин и детей. Маленькие белые рабыни». Документальная лента рассказывала о чуде XX века — ребенке-рыбе, который мог провести под водой до 12 минут.

В «Мулен-Руж» развлекал посетителей оригинальный юморист-сальтоморталист Леонид Ланской. Еще там разыгрывали сценическую драму «Зловещий алмаз».

Местные газеты «Архангельск» и «Северное утро» смаковали подробности ареста трех братьев Рубинштейн. Старшим из них был знаменитый Митька, друг Распутина, мутный банкир и германский шпион (если верить контрразведке). Вместе с брательниками замели сахарозаводчиков Бродского и Бабушкина, двух братьев Юнкер, а еще Стембо и Вольфсона. Всех их обвиняли в злостной спекуляции продовольствием на немецкие деньги. Публике бросили очередную кость, и она увлеченно принялась ее грызть, сразу найдя объяснения военным неудачам.

Ставка Верховного Главнокомандующего официально сообщила, что германские аэропланы сбросили на Констанцу отравленные конфеты и чеснок с холерными бациллами.

На станцию Ревель прибыли неизвестно откуда, без документов, под видом пустых, четыре железнодорожные цистерны, наполненные спиртом. По изучению пломб выяснилось, что они путешествовали по русским железным дорогам более года. При установившейся цене на спирт в 300 рублей за ведро стоимость находки составляла полтора миллиона рублей!

А эмир Бухарский пожертвовал на нужды войны миллион рублей. Значительно меньше четырех бочек со спиртом.

В Петрограде при обходе полицией ресторана «Альберт» между выпивохами началась паника, и они стали швырять бутылки с коньяком в окна. Проходившая мимо крестьянка Мария Зверева была сильно ранена такой, неосторожно брошенной бутылкой.

Германия продолжала сохранять в неприкосновенности контингенты запасных 1917 и 1918 годов призыва. А Россия свои контингенты тех же возрастов уже целиком поставила под ружье…

С начала войны мясо вздорожало в 2,5 раза, колбаса в 3, а селедка аж в 5 раз. Мануфактура и обувь поставили рекорды — они выросли в цене в 8–10 раз.

Поднимались в прессе вопросы и местного характера. Журналисты напоминали: Архангельск «от Шмидта[78] до Быков» вытянулся вдоль Северной Двины на 15 верст. Проведенная полицией перепись населения выяснила, что в городе проживает 56 764 человека. А общественных уборных для такой прорвы народу нет ни одной. Кроме трех туалетов на городском рынке… Публика по необходимости ищет выходы. В Соломбале таким стихийным ретирадником стал склад кирпичей, заготовленных управой для строительства Народного дома. Дума, управа, ау!

Лыков ерзал на стуле. Сын Павел уже второй день как в городе, а увидеться с ним нельзя. Пленные очень чутко присматривают друг за другом — нет ли рядом слабака или изменника. Да еще шустрят внедренные в лагеря разведчики кайзера.

Поэтому рано утром Азвестопуло оделся в гримерном депо сыскного отделения подшкипером, наклеил бороду и отправился в бараки Мурманской железной дороги, что на Быку. С собой он взял двадцать пачек папирос «Ада». При входе его остановил часовой:

— Куда прешь, дядя?!

Грек молча сунул ему одну из пачек и прошел в ворота. Дощатые бараки для простого люда он игнорировал, а сразу направился к сборному дому для начальства, в котором временно разместили пленных офицеров. Никто их особо не охранял, и «подшкипер» спокойно заявился в общую комнату. Там находились общим счетом семеро. Судя по мундирам, трое из них были арцты — военные врачи, и лишь четверо — строевые офицеры. Среди них Сергей сразу узнал Брюшкина. Тот стоял у окна и оживленно беседовал с долговязым тощим лейтенантом — не иначе, это был его агент и товарищ Рюгенер.

Лыков-Нефедьев оглянулся на вошедшего, не узнал его и продолжил разговор. Тут «подшкипер» заговорил, перекрывая звук других голосов:

— Ахтунг! Табак! Аллес гут, битте покупайтен!

И выложил на стол папиросы.

Германцы столпились вокруг и начали вертеть пачки и принюхиваться к ним. Один из врачей спросил: сколько? Сергей показал на пальцах: две марки. Немец покачал головой и отошел, но другие принялись разбирать. Через минуту весь товар оказался продан, барыга довольно рассовывал деньги по карманам.

Павел уже узнал Азвестопуло по голосу и с интересом ждал, что будет дальше.

Распродав табак, гость и не думал уходить. Он стал предлагать, мешая русские слова с немецкими:

— Шрайбен зи письма, а ихь отошлю вашу почту нах фатерланд со шведен пароходен. Гебен михь письма, шрайбен адрес унд двадцать пять марок за услугу. Фюнф унд цванцишь, понимайт? Гарантирен прямо цу ваш хаус.

Все тот же скептически настроенный доктор набросился на торгаша: как ты можешь гарантировать, что наши письма дойдут до адресатов? Возьмешь деньги — только тебя и видели. Азвестопуло отмахнулся от него, как от назойливой мухи, и спросил у остальных — сговорились или как? Рюгенер отошел, а оставшиеся пятеро закивали и стали совать ему марки. После чего расселись за столами и усердно застрочили письма домой. Еще бы, открылась возможность сообщить семьям о своей судьбе, минуя русскую цензуру.

Через четверть часа «подшкипер» вышел за ворота барачного городка с карманами, набитыми письмами и рейхсмарками.

Еще через полчаса Лыков читал помощнику вслух записку от сына:

— «Едем на место. Все в порядке, подозрений не вызываем».

— Я же говорю: дас ист гут! — воскликнул коллежский асессор. — Вид у вашего сына бывалый, свойский. Настоящий тевтон. Цвет лица хороший. Рюгенер его, правда, тощий как велосипед. Ну да откормим…

Алексей Николаевич сжег записку Павлуки, выбросил пепел в унитаз и проветрил комнату. Потом сел за стол, разлил по рюмкам коньяк и молча выпил свою порцию. Азвестопуло последовал его примеру, не забыв крякнуть.

— Какие наши дальнейшие действия, шеф?

— Инженер Рогозин купил в Дарнице десять тысяч пленных. Этот эшелон первый, в нем тысяча двести человек, все германцы. Их ждут не дождутся на стройке. Обсервацию сократят до двух дней. Значит, завтра Павлука сядет на пароход и отправится на Мурман. Мы последуем за ним через три дня. Может, чуть позже.

— На Мурмане о нем никто из наших не знает?

— Знает один человек, поручик Изжогин.

— Начальник пункта Мурманского управления жандармской железнодорожной полиции?

Лыков кивнул:

— Дороги еще нет, а пункт уже есть. Это нам на пользу.

— Что мы должны сделать до отплытия? — Сергей взялся за свой блокнот.

— Проследить за тем, чтобы Тит Хабаев передал радий Аусзееру. Я подумал-подумал и согласился с тобой: пусть это произойдет под нашим надзором. Мало ли что? Фридовский потерял вкус к службе…

— Ага… — коллежский асессор записал коротко: «радий».

— Я, кстати, понял, почему полковника фон цу Бреде вдруг решили вернуть на Родину, — развеселился Алексей Николаевич. — Ты не задумывался? Сидел он себе в нашем плену два года, и никого это особо не беспокоило. И вдруг приказ кайзера: срочно организовать побег!

— И почему?

— Вот здесь прочти, — шеф сунул помощнику номер «Северного утра». Тот прочитал вслух заметку на предпоследней странице:

— «В штате Колорадо найдены залежи карнотита со значительным содержанием радия. Горное бюро САСШ[79] научилось его извлекать, работают несколько фабрик. Вследствие этого цена на радий снизилась в четыре с половиной раза». Ну а при чем здесь мы?

— Не мы, а они, — поправил статский советник. — Еще совсем недавно один грамм радия стоил полмиллиона рублей. Фунт шел за двести миллионов! Колоссальные деньги. Фон цу Бреде оперировал этими цифрами и обогатился. Но вот он оказался в плену, а за океаном тем временем нашли новые залежи подходящей руды. Ее в мире очень мало. Мария Кюри, которая долго работала с радиоактивными элементами, добыла радий из смоляной обманки — «пехбленде» — в месторождении Иоахимсталь в Чехии. Трудилась двенадцать лет, чтобы получить крупинку чистого материала.

— А для чего он нужен? Давно хочу спросить.

— На самом деле ученые пока не придумали, для чего им нужен радий. Редкий, дорогой, трудный в добыче и хранении… Видимо, в будущем ему найдут применение, которое окупит огромные затраты. Пока же он применяется в лучевой терапии, им лечат опухоли. Еще радий в мизерных дозах включают в состав некоторых продуктов и бытовых предметов; считается, что он полезен. Крем для лица, зубная паста, светящиеся циферблаты к часам, даже хлеб и шоколад им начиняют.

Азвестопуло продолжил мысль шефа:

— Вы полагаете, что полковника Бреде возвращают домой из-за изменения цены на радий? Какая тут связь?

— Простая. Как говорят американцы — бизнес! Обладание запасами ценного металла является национальной задачей. Вдруг завтра радию найдут настоящее применение? А у германцев он накоплен. Лучше всего с ним умеет работать Бреде, поэтому сейчас не время ему сидеть в русском плену. Пусть приезжает домой и вклинивается в международную торговлю радием. Купит сколько сможет, пока цены упали в четыре с половиной раза. Месторождение в Колорадо может истощиться, и цены опять полезут вверх.

— Но постойте! — возмутился Сергей. — Война. Германия висит на волоске, решается ее судьба как великой державы. Какое к черту Колорадо?!

— Ты мелко мыслишь. Не заглядываешь в послезавтра. А серьезные промышленники думают иначе. И потом, забыл поговорку? Кому война, а кому мать родна. Простые люди гибнут миллионами, а богатого промышленника вытаскивают из узилища, чтобы он навестил Америку.

Грек выслушал и предложил свою версию:

— Мне кажется, здесь еще сыграли свою роль соображения престижа. Австрийский полковник граф Лубенский еще в прошлом году сбежал из нашего плена. Из Костромы в Вену через Петроград, ха! Турецкий генерал Исхан-паша, командир Девятого корпуса, сдавшийся под Сарыкамышем, тоже смылся, причем из Сибири. А Бреде единственный германский полковник в русском плену. Кайзер велел и его изъять из неволи. Для блезиру. Логично?

— Согласен, такие соображения наверняка были. И Генштаб послал к нам капитана Аусзеера сразу с тремя заданиями: проинспектировать две резидентуры — в Архангельске и на Мурмане; добыть график конвоев и заодно вытащить домой единственного их полковника в русском плену. Утереть нос царю-батюшке.

Азвестопуло почесал затылок и снова взялся за блокнот:

— Черт с ними, серьезными промышленниками. Насчет капсулы я понял: остаемся и смотрим, как у Тита Хабаева получится передать ее капитану. Заодно выясняем, кто из здешних резидентов вручит ему график конвоев.

— Верно.

— Как только Аусзеер поплывет на Мурман, мы отправимся следом?

— Да, — подтвердил Лыков. — Нам тут после этого делать больше нечего.

— А шпионская сеть? Их даже две: разведывательная и диверсионная. После нашей поездки на Бакарицу я хожу сам не свой. Чудовищно… Взорвать казенную гавань ничего не стоит. Охрана номинальная. Сунь синий карандаш между бочками с порохом и спокойно садись на паровоз. Живого места не останется.

— И поделать ничего нельзя, — поддержал помощника шеф. — Все в курсе. А забора как не было, так и нет. Бедлам в Бакарице неисправим, поскольку масштаб перегрузочных работ огромный. Даже если нагнать туда дивизию жандармов…

— Таких нет, есть только дивизионы!

— Я знаю. Но даже дивизия голубых мундиров не справится. Остается лишь молиться Богу, чтобы разведка кайзера не узнала, что там творится.

Азвестопуло нервно вскинулся:

— А вы полагаете, они до сих пор в неведении?

— Сергей, не сыпь соль на раны. Мы с тобой уже достоверно выяснили, что по всему побережью Русского Севера германцы завели мощную разведывательную сеть. Основу ее составляют эвакуированные из Либавы и Риги пароходные и транспортные компании с персоналом из остзейских немцев. Они с русскими паспортами, знают язык и обычаи и трудятся в военных портах. Все, круг замкнулся. Ни мы, ни Таубе, ни царь-батюшка изменить ничего не могут. Единственный выход — выслать их всех в Сибирь без разбора. А на их место набрать русских. А это, понятное дело, невозможно. Потом, даже если все эти ребята уедут за Урал, останутся норвежцы со шведами. Которые почему-то любят Германию и не любят Россию. Ты знаешь, что Кайзеррайх в начале войны продал этим двум странам несколько своих пароходов? Купля-продажа была номинальной. На судах остались германские экипажи, только у них теперь шведские паспорта. Эти экипажи занимаются разведкой. Перевозят агентов, забирают бежавших военнопленных, доставляют секретную почту, выслеживают фарватеры… Возможно даже, что разбрасывают по ночам в этих фарватерах мины.

— Нам-то что делать? — упорно настаивал на своем коллежский асессор.

— Нам надо уменьшить количество каналов для передачи шпионских сведений в Берлин. Главное, чтобы как можно дольше сохранялся в тайне истинный график конвоев. Он засекречен, о нем в Морском министерстве знают всего два человека. Один из которых сам министр Григорович… А фальшивый график пусть гуляет. Он должен прийти в бюро три «бэ» из нескольких источников. Один из которых — полковник Бреде. Пусть вражеские подводные лодки стоят в засаде не там и не в те дни. Когда германцы поймут, что их объегорили, наши бригады уже окажутся во Франции.

— И тогда они заподозрят Рюгенера и Матеуса!

— Нет, ведь то были лишь курьеры. Провал произошел где-то в архангельской сети. Пусть ищут.

— Хорошо, мы должны уменьшить количество каналов, — согласился Сергей. — Но как? Сотни портовых служащих общаются с командами прибывающих судов. За ними не уследишь.

— Жандармы и контрразведка принимают меры, но они малоэффективны. Пересылка торговых документов через администрацию пароходов теперь разрешена только после предварительного просмотра их Военно-цензурной комиссией. Прибывающая на тех же пароходах из-за рубежа корреспонденция проходит через таможню и ту же цензуру. Но ведь сунуть в карман капитану бумагу, находясь с ним в каюте один на один, цензура не помешает. Так что этот канал мы перекрыть не в силах. Но есть и другие. Помнишь, Фридовский рассказывал о том, что близ Онеги находится вражеская станция искрового телеграфа?

— Да. Стоит дом в лесу, а из него вылазит мачта с антенной. Вы велели ротмистру послать туда толкового унтер-офицера.

— Он послал. Парень дошел до избушки и обнаружил на двери висячий замок. Тогда жандарм проник внутрь, разобрав часть крыши. Радиопередатчика он там не нашел, но отыскал конструкцию из блоков и веревок, с помощью которой поднимали мачту.

— И?

Лыков докончил:

— И унтер ее разломал. Теперь поднять антенну нельзя, надо собирать конструкцию заново.

— Так, этот канал мы прикрыли. А еще Фридовский говорил о каком-то свинцовом руднике на берегу моря. Там швед, который мотоботом возит в Норвегию и обратно шпионов.

— Да, фамилия ему Сиблунд, а место называется Долгая губа. Губа находится на мысе Святой Нос, этим каналом мы с тобой займемся, когда приплывем в Семеновскую бухту.

— Что еще остается? — опять принялся терзать свой затылок грек. — Что мы не предусмотрели?

— В теории немцы могут прислать сюда или на Мурман подводную лодку. Забрать Бреде и с ним шпионские донесения. Самый худший для нас вариант, поскольку Павлука не сможет объяснить, почему ему нельзя садиться на «у-бот».

— Но до сих пор их лодки тут никто не замечал, — возразил коллежский асессор. — Это на Черном море они шлялись у наших берегов, как у себя дома.

— Не замечали, верно. Однако такой рейд не исключен. Бреде важная фигура. Надо так обустроить его побег, чтобы он казался самым надежным. Тогда лодку никто не пошлет. А как это сделать?

Тут в дверь постучали, и просунулась голова коридорного:

— Ваше высокородие! Вас просят к телефону.

Лыков спустился вниз, взял трубку и услышал голос Фридовского:

— Алексей Николаевич, есть новости. Прошу срочно прийти в управление.

— Сейчас будем.

Сыщики почти вбежали в кабинет ротмистра. Тот кивнул на кусок туалетного мыла, лежащего перед ним на столе:

— Это мыло я конфисковал при обыске у артельщика Линдемана. Возьмите его с двух концов.

Заинтригованные гости это исполнили.

— Теперь потяните каждый в свою сторону.

Они дернули, и мыло разделилось на две половинки, которые оказались выдолбленными изнутри.

— Тайник!

— Он самый, — подтвердил Александр Михайлович. — А вот что там лежало.

Жандарм протянул Лыкову сложенную четвертушку. Тот развернул ее и прочитал:

— «Гроб будет готов к 20 июля. Расчет завершен. Свидетельство доктора на руках у Перебаскина. Разрешение полицмейстера ждем завтра». Что это, Александр Михайлович? Кто такой Перебаскин? И зачем ему гроб?

— Я уже все выяснил, сейчас объясню. Не угодно ли чаю?

— Угодно.

Питерцы сели, и ротмистр начал свой рассказ:

— Три недели назад из казенной гавани Бакарица исчез ящик с английскими винтовками «ли-энфилд». Десять штук их там лежало. Также пропали восемьсот патронов к ним.

Лыков не удержался и спросил:

— Какая модель, магазинная?

— Черт ее знает. Вы слушайте, что дальше было. Так вот, винтовки тю-тю. Мы их искали, но не нашли. Агентура сообщила, что к делу причастны штивидоры артели экспедиционной конторы Оскара Штуде, эвакуированной сюда из Риги.

— Снова остзейцы! — подал голос Азвестопуло.

— Они самые. Я взял их на заметку, но уличить не смог. Агентурные данные к делу не подошьешь. И вот теперь гроб.

— Причем здесь гроб? — недоуменно спросили сыщики.

— У мещанина Побаскина умерла жена. Врач написал: от воспаления мышцы сердца и артерий. И будто бы перед смертью она просила похоронить ее на родине, в городе Кола.

— Так-так… — первым сообразил Лыков. — Есть правила перевозки мертвых тел, утвержденные двадцать третьего сентября тысяча девятьсот третьего года. И приложенные к циркуляру от двадцать пятого января девятьсот четвертого года за номером сто двадцать семь. Вы о нем подумали?

— Как вы помните все эти циркуляры? — одобрительно спросил ротмистр. — Я вот их целый день искал, всю канцелярию на уши поставил. Да, я подумал то же, что и вы сейчас. Зачем шпионам заниматься перевозкой мертвого тела какой-то мещанки?

Азвестопуло открыл было рот, но шеф не дал ему сказать:

— Циркуляром предусмотрено, что при перевозке мертвых тел из одной местности в другую тело умершего должно быть заключено в двух гробах, один из которых металлический запаянный.

— Понял! Теперь и я понял, — оживился коллежский асессор. — А то циркуляр, номер, правила… Так бы сразу и сказали простыми русскими словами: украденные винтовки лучше всего перевозить в запаянных цинковых гробах.

Все посмеялись, потом Лыков спросил:

— Так кто такой этот Побаскин? Германский агент?

— Нет, что вы. Он просто аматер[80] с Рикасовской улицы. Которая идет поперек Вельской. Самый край города. Побаскин человек дикий, как алеут. Аза в глаза не видал[81] и близок к белой горячке. Такими легко манипулировать.

— Помню эту Вельскую улицу, мы ходили по ней с Никифоровым. Там еще кладбище.

— Точно так, — подтвердил Фридовский.

— Но для чего простому алкоголику — а они все патриоты! — понадобился этот спектакль?

— Думаю, все дело в деньгах, — предположил жандарм. — Шпионам захотелось доставить оружие и боеприпасы на Мурман. Как это сделать? С рыбопромышленниками опасно — разболтают. И они купили дурака за четверть денатурата. Как раз супруга у него померла.

— Так куда он ее дел, покойницу?

— Полагаю, закопал на кладбище, о котором вы только что упомянули. Ночью, чтобы никто не видел. Сторожу дал чекушку, и… А потом по немецкому наущению сочинил письмо полицмейстеру: жена хотела лечь на родине, дайте разрешение, я исполню ее последнюю волю.

— Ничего святого… — пробормотал Азвестопуло. — Но ведь это лишь наше предположение. Винтовки могут храниться где угодно.

— Предположение, — легко согласился жандарм. — Но как его проверить? Поплывет безутешный вдовец на Мурман, сойдет на берег вместе с гробом, а мы тут как тут: открой!

— Ни в коем случае, — возразил статский советник. — Нам важно знать, кто встретит безутешного вдовца. Кому там понадобились «ли-энфилды»? Думаю, германским пленным для побега.

Все замолчали. И ротмистр, и коллежский асессор подумали об одном и том же: если Лыков прав, авантюра с винтовками может быть связана с полковником фон цу Бреде. И тогда нельзя сорвать ее — пусть «михели» отыграют пьесу до конца.

Однако гадать было некогда, требовалось правильно распорядиться полученными сведениями.

На следующий день в гости к Побаскину заглянул Мартьян Варламович Сопляков, комлевой[82] лесопильного завода на шестой версте. Он жил на соседней Вознесенской улице и прежде не раз помогал приятелю истребить полуштоф. Когда у пильщика убили сына под Варшавой, пить он бросил. Тогда же его завербовали люди Фридовского, и отставной алкоголик стал отвечать за агентурное осведомление на Быках.

— Здорово, Яков, — приветствовал хозяина гость и вынул из рукава бутылку водки. — Гляди, что у меня есть.

— Какая ладная… — любовно погладил посуду вдовец. — И не гамырка, а настоящая сулейка[83]. Где ты только такую добыл?

— На кладбище подарили, я там помогал могилку копать одной хорошей женщине. Муж у нее служил подвальным казенного винного склада. И того… отдал Богу душу.

— Ну тогда понятно, — весело подхватил Яков. — Был бы я на той должности, тоже бы отдал. Опасная должность!

— У тебя закусить-то есть чем? — поинтересовался сосед, отбивая на бутылке сургучную пробку.

Побаскин живо разрезал луковицу, положил рядом два огурца и краюху хлеба. Мужчины выпили по первой: хорошо! Прямо как до войны…

Мартьян кивнул на цинковый гроб, стоящий на полу под образами:

— Когда Иларию свою повезешь на погост?

— Завтра и повезу. Билет выправил, разрешение получил, пора…

— Не пахнет она у тебя?

— Нет, запаяли хорошо.

— Почем тебе встало? — неспешно расспрашивал Сопляков.

— Дорого! Всю сберегательную книжку потратил, еще и в долг занял. Да…

— Ну, за Иларию. Хорошая она была женщина. А картуз у тебя новый, и сапоги с лаковыми голенищами. В долг и купил?

— Ага.

Они выпили по второй, потом по третьей. Вдруг в дверь без стука вошел белобрысый парень в щегольском пиджаке с собольими лацканами и в каракулевой шапке-малороске:

— Яшка, кто это у тебя?

— А, Иоганн… Это мой товарищ Мартьян Варламович Сопляков. Садись и ты с нами.

— Дело есть, выдь на двор, — зло приказал незнакомец.

Хозяин вышел, держась за стены, и скоро вернулся, бранясь:

— Уж и выпить с товарищем нельзя!

— Кто такой невежливый? — нахмурился комлевой. — В соболях, прям как баба!

— Да так, один… Денег я ему должен за цинковый гроб, вот он и ходит.

— Вроде я видал его прежде в конторе Оскара Штуде…

Побаскин кивнул:

— Там он служит, немчура курляндская. Все настроение испортил. Ну, давай допьем, да и будет. Мне завтра рано вставать.

На другой день Побаскин действительно поднялся в четыре часа утра. Умываться не стал, опохмелился денатуратом и сел на крыльце, сложив руки на коленях. Вскоре подъехала телега с двумя хмурыми пассажирами, одним из которых был вчерашний Иоганн. Со стороны кладбища за происходящим наблюдал в бинокль вахмистр жандармского управления Коневалов. Он уже знал, что фамилия немчуре Гумберт.

Приехавшие погрузили на телегу гроб и отправились на пристань Северного пароходного общества «Котлас-Архангельск-Мурман». Там погрузили покойницу в трюм парохода «Зимородок», и вскоре тот отчалил. А русский и два немца расположились в буфете. Они не видели, как в последний момент на «Зимородок» успел сесть неприметный мещанин с холщевой портфелью в руке. Это был наблюдательный агент АГЖУ Ерюхин.

Еще через двое суток тот же вахмистр Коневалов проследил, как фартовый Тит Хабаев незаметно передал маленький сверток служителю при бараках Мурманскстройки некоему Тырсе. Получил взамен пять червонцев и удалился. А Тырса направился в дом для начальства. Туда ночью привезли с вокзала двух германских офицеров из числа военнопленных, что выразили добровольное согласие помочь строить железную дорогу.

Питерские сыщики заканчивали последние дела в столице Поморья. Лыкову удалось разговорить Линдемана, и тот выдал адрес «почтового ящика» своей тройки. Оказалось, что секретную корреспонденцию артельщик относил в мастерскую дамских нарядов Вагановой на Псковском проспекте в доме номер 79. Оттуда ее и забирал резидент.

Алексей Николаевич развил успех при помощи филеров ГЖУ. Они установили личность молодого человека, который регулярно навещал модистку. В газете «Архангельск» тот поместил объявление:

«Энергичный молодой образованный швед, хорошо знакомый с лесным делом, знающий языки русский, английский и другие, имеющий хорошие рекомендации, желает получить место заведующего лесной заготовкой. Предложения о службе адресовать в контору газеты „Архангельск“ с пометкой: „для 27 лет“».

Швед, или кто он там, носил незамысловатую фамилию Юхансен. Он поселился в гостинице «Золотой якорь» на Троицком проспекте. И каждый день посещал кафе «Париж», которое находилось через дорогу. К нему приходили люди, вели тихие разговоры, передавали какие-то бумаги. Иногда ищущий места встречался со своими знакомцами в номере и тогда запирался на ключ. Очень скоро на этаже сменился коридорный — им стал негласный агент ГЖУ. А соседний номер на три месяца вперед арендовал отставной баталер (еще один освед[84]). В отсутствие жильца они на пару пробурили дыру в стене, за одежным шкафом, и теперь «баталер» мог подслушивать разговоры шведа. Выяснилось, что это и есть резидент диверсионной сети. Фридовский взял его в плотную разработку. Связи двадцатисемилетнего лесопромышленника постепенно выявлялись.

В частности, было установлено, что портовые служащие из числа эвакуированных в Архангельск жителей прибалтийских губерний создали целую организацию по вывозу из России уклонистов от военного призыва. Не брезговали они и дезертирами. Желающим спрятаться выправляли финляндские паспорта. Могли достать и норвежский; дороже всего стоил шведский. Беглецов сажали на пароходы нейтральных стран. Услуга была дорогая и доступная немногим. Часть беглецов везла с собой разведывательные донесения.

Появилась возможность ликвидировать всю или почти всю сеть, но Лыков пока запретил это делать. Дождемся, когда пехота доплывет до дружественных берегов, сказал он. Неожиданно к резиденту явился неизвестный и заговорил с ним по-шведски. Филер этого языка не знал, однако сумел разобрать слово «мелинит». Не хватало еще взрыва в порту Архангельска! Статский советник приказал незаметно арестовать посетителя. На допросе в ГЖУ тот предъявил финский паспорт на имя Антти Хюппяля. Никакой взрывчатки при нем не оказалось, но имелся заряженный кольт. Алексей Николаевич не поленился и разослал во все контрразведывательные отделения Шестой армии и Балтийского флота номер пистолета: 23836. С вопросом, не проходило ли оружие по шпионским делам.

Догадка Алексея Николаевича дала успех. КРО штаба Сорок второго корпуса сообщило, что арестовало финского диверсанта Эрнста Танде-фельдта, пытавшегося по заданию Берлина взорвать в Гельсингфорсе лучший русский эсминец «Новик». Тандефельдт имел при себе кольт под номером 23837! Правда, в тюрьме за ним недоглядели, и шпион бросился в пролет лестницы. Жив, но получил тяжелые повреждения черепа; неизвестно, сохранит ли он рассудок…[85] Пасьянс сошелся. Хюппяля секретным порядком отослали в Гельсингфорс, в морскую контрразведку. Вскоре оттуда пришло длинное зашифрованное сообщение на имя Лыкова. Моряки предупреждали сыщика, что финские диверсанты на германской службе активизировались. За последние полтора года они сожгли 65 тонн военных грузов в фактории Силаступа на озере Кильписярви, потопили два парохода в гавани близ Конколы, взорвали казармы Петроградского конного пограничного дивизиона в Кеми и КРО Свеаборгской жандармской команды. Последний случай был особенно возмутительным. В одном здании с контрразведчиками находилось общежитие для детей русских военнослужащих. Соседство детского приюта не остановило диверсантов… По счастью, взрыв был плохо подготовлен, и жертв не было. Контрразведчики делали вывод, что финские подрывники пытаются сотрудничать с германской диверсионной сетью в Архангельске, и надо усилить бдительность.

Еще через день Лыкова вызвал Кормилев. Его недавно произвели в полковники и назначили начальником АГЖУ. Новый главный жандарм показал сыщику отношение из штаба корпуса: «По агентурным данным, из Швеции в Архангельск, имея при себе взрывчатые снаряды, выехала партия финнов, 20 человек во главе с двумя германскими офицерами, для производства диверсий. Также бомбисты везут бутылки с микробами сапа».

— Только сапа нам тут не хватало, — расстроился статский советник. — Точнее, вам.

— Вы уезжаете? — с надеждой спросил полковник.

— Да. Наши с Азвестопуло дела здесь закончены.

— Счастливого пути.

— А…

— Мы закончим все начатые при вашем участии дознания. Честь имею!

Настал день, и два командированных из Петрограда сыщика приехали в порт. На пристани Товарищества по Ваге и Двине они сели на пароход «Преосвященный Савватий». Заселились в каюту и вышли на палубу, проститься с городом. Рядом обнаружилось описное судно[86] «Лейтенант Овцын», с борта которого им козырнул ротмистр Фридовский. Он громко их приветствовал:

— Семь футов вам под киль! А я на Северный берег, ловить дезертиров!

Лыков развел руками:

— Да здесь куда ни глянь, везде северный берег.

Жандарм пояснил:

— Не везде. Так называется береговая линия между Двинской губой и Мезенской. Говорят, в Малой Козле и в Долгощелье прячется много сбежавших с фронта. Врут, наверное, но следует убедиться.

— Вам тогда десять футов!

Ротмистра окликнули, и он ушел к капитану. Тотчас с пристани им помахала какая-то дама. Грек тоже воздел руки:

— Настя пришла проводить…

Загремела цепь выбираемого якоря. «Преосвященный Савватий» дал гудок и начал подаваться кормой назад. До свиданья, Архангельск!