Утро началось для питерцев с плохой новости. Когда они пришли в ГЖУ, Фридовский встретил их, стоя посреди кабинета. Он смущенно протянул гостям телеграфный бланк:

— Ознакомьтесь, господа.

Это был экспресс[61] главнокомандующего армиями Северного фронта генерал-адъютанта Рузского. Тот писал: категорически возражаю против проведения секретной операции статского советника Лыкова в полосе армий вверенного мне фронта с привлечением офицеров-разведчиков Западного фронта. Это повлечет за собой путаницу. Требую передать исполнение операции в ведение моего фронта полностью. Телеграмма была адресована государю, Алексееву и вице-адмиралу Угрюмову, главноначальствующему города Архангельска и водного района Белого моря.

— Вот еще один человек, которому дождь попадает в нос, — сказал статский советник своему помощнику. Потом обратился к ротмистру: — Откуда можно подать шифровку в Могилев?

— Из управления главнача. Я поеду с вами, так будет быстрее.

Сыщик отстучал на имя Таубе короткое сообщение: операция под угрозой, прими меры. Уже через три часа грянул гром. На юз главнача пришло сообщение:

«ЕИВ[62] по докладу наштаверха генерал-адъютанта Алексеева благоугодно было изъявить следующее:

Главкомсеву Рузскому предписываю не вступать в рассуждения по поводу указаний высшего руководства, а принимать их к безусловному и немедленному исполнению. Секретную операцию на Белом море провести по ранее утвержденному плану. Николай».

После этой истории фонды питерцев в Архангельске выросли до небес.

Вечером Лыков собрал совещание в кабинете полицмейстера. Присутствовали сам хозяин, начальник сыскного отделения Локтев и исправляющий должность начальника АГЖУ Фридовский. Плюс два питерца.

Алексей Николаевич сразу направил беседу в важное русло:

— Доказано, что германские агенты в городе знают о нашем с Азвестопуло приезде. Вчера за нами наблюдали.

— Даже так? — поразился Пржисецкий. — Вчера приехали и сразу вас взяли в проследку? А кто?

Пришлось рассказать про «хвост» с участием рижских немцев.

— Так вот, надо сбить их со следа. Официально мы здесь, чтобы помочь местной полиции уменьшить уровень преступности. Особенно в связи с появлением гостей из Забайкалья. Пусть газеты напечатают заметку о том, как два сыщика геройски повязали сахалинских ребят при участии вашего городового. Фамилия их атамана упоминаться не должна.

— Сделаем, — черкнул у себя в блокноте надворный советник.

— Пусть в той же заметке будет сказано о нашей с Сергеем Маноловичем официальной миссии.

— Угу, — дополнил запись полицмейстер.

— Теперь к господину Локтеву. Василий Григорьевич, вам наша помощь не нужна, это я уже понял. Но надо сделать вид, что нужна. Для проформы. Будто бы мы с моим помощником погрязли в борьбе с фартовыми. Как лучше это сделать?

Главный архангельский сыщик ответил:

— Вообще-то я не против, чтобы мне помогли такие опытные люди, как вы. Накопились вещи, с которыми нам трудно бороться. Например, взяли мы барыгу, главного на Быку жулика Патрикея Негрулю. Скупает краденое и пересылает в столичные ломбарды, а от них принимает похищенное в столицах. На двух телегах вывозили добычу! Сейчас весь этот слам валяется в отделении, шагу ступить некуда. Вот если бы вы разобрались с ним…

— Лыков — и роется в похищенных тряпках? — укоризненно поправил подчиненного надворный советник. — Из пушки по мухам?

— Станислав Петрович, вы не правы, — одернул его питерец. — Да, я обычно ловлю убийц. Причем тех, кого не может поймать местная полиция. Но у вас в городе, слава богу, нет таких. Не сидеть же нам с Сергеем Маноловичем без дела, ожидая, когда в Архангельске кого-нибудь зарежут… займемся закладами. Будет польза Локтеву. Да и вам тоже. Небось, начальство спрашивает за все подряд?

Пржисецкий словно ждал этого вопроса. Он схватил со стола пачку отношений и потряс ими:

— Вот они, отравители жизни! Сто бумаг в день, одна глупее другой, и каждую бегом!

Полицмейстер взял верхнюю и зачитал:

— «Предлагаю срочно произвести перепись имеющихся в городе и уезде насосов, годных к откачиванию жидкостей из погребов и подвалов, и об оказавшемся донести. Губернатор Бибиков». Где я и где насосы? А попробуй не исполнить.

А вот следующее, о реквизиции алюминия в слитках, порошке, листах, проволоке, катаных и штампованных изделиях, находящихся во всех торговых предприятиях, складах и магазинах. Сдать его артиллерийскому ведомству по реквизиционной цене! Сильно заниженной по сравнению с рыночной. Мои городовые должны теперь ходить по складам и искать завалявшийся там алюминий…

Желаете третью? Пожалуйста. Англичане требуют выяснить, не проживает ли во вверенном мне городе доктор Чакравати, весьма опасный индийский мятежник. Выдает себя за португальца Берганда, под каким именем приехал из Америки в Европу. Сейчас брошу все дела и начну искать им индуса!

— Так всегда было, — успокоил хозяина кабинета Лыков. — Уездный исправник, например, обязан наблюдать за сбором пиявок для аптек. Чтобы правильных ловили, только нужных размеров. Вам такое не поручали?

— Пиявок — нет, — ответил надворный советник. — Это было бы уже чересчур. Однако удивительное у нас государство…

— Сейчас вопрос ко всем сразу, и к полиции, и к жандармерии, — веско заговорил чиновник особых поручений в пятом классе. — Мы предполагаем, что агентура противника в порту получила задание из Берлина добыть расписание конвоев, которые будут перевозить наши бригады на Западный фронт. Такое расписание, фальшивое, сфабрикованное контрразведывательным отделением Морского министерства, уже послано сюда. И скоро начнет гулять по портовым службам. Как именно агенты передадут бумагу своим хозяевам? Через команды нейтральных судов? Через беглых военнопленных? Каким-то иным способом? Прошу всех подумать и сообщить мне свои соображения к завтрашнему дню.

Все дружно закивали, а ротмистр объявил:

— Нам известно, что с начала этого года в порт Архангельска проникло два капитана германских подводных лодок. Разведка кайзера вручила им шведские паспорта и включила в состав команд нейтральных судов. Офицеры изучали объект возможной торпедной атаки. Смотрели минно-сетевые заграждения, брандвахтенную службу, створные знаки фарватеров, расположение артиллерийских батарей на Мудьюге, посты наблюдения, график работы тральщиков.

— И вы их не арестовали? — попрекнул жандарма полицмейстер.

— Так же, как и вы, — огрызнулся тот.

— А мы полиция, мы за ловлю шпионов не отвечаем, только помогаем вам!

— Плохо помогаете!

Лыков прекратил свару между архангелогородцами и приказал на правах старшего:

— Думайте над моим заданием. Например, могут ли агенты переслать график конвоев посредством радиотелеграфа? Есть вокруг города такие секретные станции?

— Есть одна, — поднял руку Фридовский. — Где-то в Олонецком уезде. Сигналы сильные и отчетливые. Мы вызвали специалиста из Военно-электротехнической школы, капитана Модрада. Он не сумел определить местонахождение станции искрового телеграфа, но заявил, что она недалеко. Затем от населения поступило сообщение, что близ Онеги, на возвышенном месте стоит избушка. Ее в тысяча девятьсот тринадцатом году поставили швед Рагер и норвежец Виг…

— С какой целью? — уточнил Азвестопуло.

— Для отдыха спортсменов-лыжников. Там печь, запасы провизии и дров, можно жить и зимой. От избушки открывается вид на стоянку иностранных пароходов в порту Онеги. А еще часто поднимается мачта неизвестного назначения!

— Очень подозрительно, — подытожил Лыков. — Александр Михайлович, пошлите туда толкового унтер-офицера, пусть осмотрит избушку на предмет сами знаете чего. Вдруг передатчик стоит там расчехленный? И мы его цап!

— Слушаюсь. Но до Онеги сто пятьдесят верст…

— Ничего не поделаешь. Как у вас с людьми?

— С начала года погибли два унтер-офицера управления. Их и так не хватает, а тут еще это. Один утонул в Мезени, когда поехал запасать своему семейству дрова. А второй здесь сгинул. Осматривал уходящий за границу пароход, на море было сильное волнение, он оступился, и его раздавило бортами стоящих друг против друга судов. Людей в обрез…

— И тем не менее пошлите. Срочно! Через месяц пехота поплывет во Францию, нам надо уберечь ее от несчастья. Если мы схалтурим, не все предусмотрим — значит совершим преступление.

Жандарм мялся, мялся, потом все-таки сказал:

— Есть еще канал для шпионов. Правда, далеко отсюда, на Мурмане. Однако если они захотят передать график конвоев с минимальным риском…

— Что за канал?

— В становище Долгая губа германская компания много лет добывала свинцовую руду. С началом войны добыча, естественно, прекратилась. Боши уехали, остался управляющий, шведский подданный по фамилии Сиблунд. На своем моторном катере он, по слухам, перевозит в Норвегию и обратно лиц, причастных к шпионству. Еще хранит в подземных выработках мины, которые потом с небольших парусных судов диверсанты разбрасывают в горле Белого моря. Курьер с бумагами может сесть в тот мотобот и уплыть в Киркенес.

Алексей Николаевич подумал, что такой вариант действительно возможен. И для его операции он сулит катастрофу. Вместо длительного перехода к шведской или норвежской границе полковник Бреде захочет прокатиться до дома с комфортом. И тогда у «пулеметчика Матеуса» не окажется повода остаться на русской земле. И в Германию ему нельзя. Как быть?

— Я сам займусь этим вариантом, когда приеду на Мурман, — ответил сыщик ротмистру. — К вам будет другое поручение: подготовить списки служащих тех компаний, что принимают и отпускают грузы во всех перегрузочных районах. Экспедиторские и штуровые конторы, штивидоры[63], страховые агенты, таможенные эксперты, приказчики, артельные старосты — все.

— Такие списки имеются у портового пристава городского управления полиции Чарошникова, — перевел стрелку ротмистр.

— Дадим, — энергично откликнулся полицмейстер. — А транспортных офицеров тоже приложить?

— Кто такие? — удивились питерцы.

— Лица, отвечающие за погрузку-выгрузку кладей. Как правило, это морские офицеры запаса.

— То есть государственные служащие?

— Да, они подчиняются отделу перевозок управления главнача.

— Подозревать офицеров? — наморщил лоб Азвестопуло.

— Почти все они носят немецкие фамилии.

— Приложите, — велел Лыков и вновь обратился к Фридовскому: — Александр Михайлович, последняя к вам на сегодня просьба.

— Слушаю.

— Те двое из рижского торгового дома, что выслеживали нас вчера… Нельзя у них на квартирах произвести негласный обыск?

— Пока они на службе?

— Да.

— Не знаю, надо изучить вопрос. Если там семьи, куда мы их денем на время обыска?

— Пускай служба наблюдения выяснит и доложит свои соображения.

Ротмистр совсем скис. Приехал какой-то хрен с горы и дает ему распоряжения… Алексей Николаевич понимал это, но не мог себе позволить учитывать самолюбие офицера. Война, люди гибнут тысячами каждый день… Он распустил совещание, и сыщики спустились на первый этаж, во владения Локтева.

Сыскное отделение напоминало пещеру Аладдина. Всюду на подоконниках, на стульях, на бюро были разложены ценные вещи: золотые и серебряные часы, кулоны, броши, запонки, спичечницы, салфеточные кольца, ложки с вилками, галстучные булавки… Надзиратели согнулись над сокровищами и составляли опись.

Локтев подвел гостей к шкафу, в котором было сложено больше всего предметов:

— Вот, гляньте, эко вывалило. Голова кругом идет.

Статский советник взял мужские часы фасона «Буль» фабрики «Молния»:

— Так-так… Это украдено из ювелирного магазина «Альфа и Омега» Шефтеля в Саратове в январе этого года.

— Откуда вы знаете? — поднял голову надзиратель Пауль.

— Помню, — ответил питерец.

— А мы сейчас проверим!

И надзиратели, и прикомандированные городовые зашелестели списками похищенного, присланными из Департамента полиции. И вскоре городовой Степан Аншуков воскликнул:

— Есть! Номер часов три два девять три восемь восемь?

Азвестопуло посмотрел: точно, они.

Подбежал Никифоров с большой серебряной разливательной ложкой:

— Ваше высокородие, а это откудова?

Лыков тщательно ее рассмотрел и ответил:

— Проверьте списки похищенного из магазина Рысина в Царицыне. Вроде там была похожая.

Глянули в опись — есть такая. Сыскные повеселели. За шесть часов с помощью командированных они опознали почти две тысячи предметов. Заодно обнаружили десяток талонных книжек на приобретение денатурата и поделили их между собой. Алексей Николаевич воспользовался случаем и прочел им лекцию о взломщиках ювелирных магазинов. Самым масштабным делом являлся разгром особняка купца первой гильдии Филиппа в Москве. Утащили ценностей на миллион рублей! В их числе были огромные коллекции фарфора и живописи, старых парчовых одеяний, ковров, серебряной средневековой посуды и кружев. За компанию умыкнули 18 батистовых ночных рубашек и 12 пар фильдекосовых чулок…

В Нижнем Новгороде произошло уникальное ограбление городского ломбарда. Впервые в русской истории воры выжгли бронированную дверь кладовой при помощи автогенного сварочного аппарата. Залогов сперли более чем на 100 000 рублей. По словам свидетелей, взломщики были одеты в офицерскую форму!

Опись похищенного из Ташкентского ломбарда занимала 21 страницу. Правда, сумма была скромной — всего 5 200 рублей. Шефтеля обнесли на 20 000, а Рысина на 14 440.

Канонир 8-го отдельного тяжелого артиллерийского дивизиона Владимир Кемпа, стоя на часах у денежного ящика, сбил с него замок, похитил 45 000 рублей и сбежал. Командир дивизиона полковник Закутовский объявил награду тому, кто поймает вора: сперва две тысячи, а потом поднял ее до пяти. Часть купюр оказались с записанными номерами. При этих словах архангельские сыщики оживились: вдруг Кемпа прибежал сюда и пошел расплачиваться ими в дом терпимости «Новый Свет»? Алексей Николаевич вынул свой блокнот и зачитал вслух цифры. Пятисотрублевые бумажки — 1898 года с литерами АУ, номера от 190543 до 190598. А сторублевки 1910 года имеют литеры ДБ и номера от 161722 до 161753. Дерзайте, коллеги! Те исправно записали сведения.

Многие трофеи, извлеченные из кладовых барыги, оказались от неизвестных потерпевших. Мужская на выхухолевом меху шуба, крытая черным кастором, с бобровым воротником; бархатное дамское черное полупальто фасона «японка» на шелковой подкладке; соболье боа из восьми якутских соболей с надписью «Магазин Хомякова»… Они не значились ни в одном списке. А найти хозяина восьми закусочных ножей или серебряной полоскательницы было совершенно невозможно.

Азвестопуло тоже нашел случай отличиться. Он разглядел на лопатке для мороженого надпись «EW 1838» и вспомнил, что она проходит по описи вещей, украденных у директора Первого общества подъездных железнодорожных путей. Связи блатер-каина Патрикея Негрули тянулись вплоть до Киева и Тифлиса!

Самая интересная находка поджидала сыщиков вечером. Надзиратель Пауль стал изучать бриллиантовые серьги и разглядел внутри одного из камней черную точку. Он подошел к статскому советнику и спросил: что это? Лыков посмотрел в лупу и присвистнул:

— Не может быть!

Сыскные снова столпились вокруг. Статский советник пояснил:

— Бриллианты белой воды в платиновой оправе, ценой в три тысячи рублей. Украдены у графини Пуславской на вокзале в Харькове этой весной. А черная точка — это редчайший дефект, у ювелиров он называется «мороз». Графиня обещала награду, если серьги найдутся. Пишите в Департамент полиции, пусть дадут ход вашему рапорту. Кстати, в похищенном ридикюле лежали драгоценности на двадцать больших[64], так что ищите дальше!

Заодно питерец сообщил архангельским коллегам любопытную историю. Ее знали немногие, а история была из ряда вон. В один из столичных ломбардов сдали в залог за 60 000 рублей колье с бриллиантами общим весом 363 карата! Среди них находился уникальный камень «Абдул-Галид», по величине шестой в мире. Коллекционное колье прежде принадлежало Луизе Саксонской, бывшей жене наследного принца Саксонии Фридриха Августа, и было продано ею неизвестному лицу. Подлинная его стоимость превышала 200 000 рублей! Никто не обращался в полицию с заявлением о краже сокровища, и вдруг оно оказалось в ломбарде. ПСП установило наблюдение за колье и ждало продолжения сюжета.

Заключительный триумф ждал командированных после полуночи. В большой коробке из-под ландрина обнаружились марки разного достоинства на общую сумму почти тридцать тысяч рублей. Марки были не почтовые, а те, которыми обандероливают билеты на публичные зрелища для оплаты благотворительного сбора. Они были украдены в ночь на 24 января 1915 года из магазина по продаже карт[65] и марок в доме № 5 по Казанской улице в Петрограде. О находке обязательно доложат государю! Локтев побежал наверх, обрадовать полицмейстера. Алексей Николаевич сделал широкий жест: предложил убрать из рапорта фамилии питерцев, приписать заслугу только местным сыщикам.

— Но почему? — удивились архангелогородцы. — Выпишут высочайшую благодарность, она сокращает срок выслуги следующего чина на два года!

Им ответил Азвестопуло:

— У Лыкова полтора десятка благодарностей и благоволений, ему их хоть в бочки засаливай. Да и у меня имеются.

На радостях полицейские вскрыли бутылку коньяка. Выпили, и статский советник спросил:

— Вам не кажется, что для вашего небольшого города сумма найденного у Негрули великовата?

— И что вы хотите сказать? — отставил рюмку Пржисецкий.

— Думаю, здесь мало людей, которые могут купить такое количество золота и бриллиантов. И часть из них предназначалась для продажи за границу.

— Контрабанда?

— Именно.

— Интересная догадка. Локтев, поручаю тебе покумекать на сей предмет.

Главный местный сыщик кивнул:

— Рассмотрим.

Прошло пять дней после разбора «пещеры Аладдина». Во всех трех местных газетах были напечатаны заметки о приезжих сыщиках Л-ве и А-о, которые помогли архангельской полиции справиться с «сахалой» и раскрыть еще несколько преступлений. Слежка за питерцами после этого прекратилась. Они зачастили на Полицейскую, но на самом деле занимались там вопросами контрразведки. Ротмистр Фридовский отвез туда нужные сводки, пристав Архангельского порта — списки работников транспортных компаний, связанных с перевозкой военных грузов. Питерцы читали их вслух и так же вслух размышляли.

— Глядите, шеф: торговый дом «Дитрих Гейдеман», эвакуирован из Риги. Работники все как на подбор остзейцы, то ли немцы, то ли латыши. А может, евреи. Дом оперирует в Соломбале и Бакарице.

— Записывай в подозрительные.

— Есть! Далее знаменитые «Гергард и Гей»… Говорят, когда их склад на Льняном Буяне сгорел шестого июля, убытки составили двести миллионов рублей.

— Так им и надо. Комиссия по борьбе с германским засильем вообще потребовала закрыть эту лавочку.

— Так им и надо! — охотно согласился Азвестопуло. — Следующим идет торговый дом «Лидерсон и Сано». Только за одни фамилии следует выслать их за Урал! Поди, там шпион на шпионе. И ни одного грека.

Так, перешучиваясь, сыщики анализировали портовые дела. Вчера Алексей Николаевич получил телефонограмму из столицы от номера 167–60[66]: «Каталог товаров отослан». Это означало, что Морское министерство закончило изготовление фальшивого графика конвоев и он поступил в канцелярию управления главноначальствующего города Архангельска и бассейна Белого моря. Оттуда копии документа разойдутся по всем необходимым инстанциям. Где-то в них наверняка сидят шпионы или их пособники. Заполучив дезинформацию, резидент должен будет срочно доставить ее в Берлин. Примерно в это же время капитан Аусзеер прибудет на Мурман и сообщит полковнику Бреде, что послан кайзером организовать его возвращение на Родину. Одновременно Брюшкин со своим напарником должны будут втереться в доверие к полковнику и тоже начнут подбивать его на побег. Куда направятся пленные? Наиболее популярные направления известны александровскому исправнику. Пора с ним знакомиться, но питерцы не могли покинуть Архангельск. Эндшпиль в игре еще не наступил…

Перебрав все экспедиторские конторы, пароходные компании и торговые дома, питерцы взяли на карандаш несколько из них. А именно те, где в штате преобладали лица с неславянскими фамилиями. Это был, конечно, упрощенный подход. У барона Таубе тоже подозрительная фамилия… А в Архангельске еще со времен царя Алексея Михайловича селились иностранные купцы. Сейчас все они обрусели и наверняка большие патриоты, но зовутся-то по-прежнему! Однако другого способа применить было нельзя. Времени в обрез, силы контрразведки слабые, а прибалтийские немцы дурно зарекомендовали себя.

В черный список Лыков с Азвестопуло включили следующие компании:

— Соединенное транспортное акционерное общество (это им за покушение на сыщиков!);

— Торговый дом К. Ю. Спайде;

— Торговый дом «Дитрих Гейдеман»;

— Агентурно-штуровая контора Гельсим и Гринем;

— Акционерное общество «Гергард и Гей»;

— Агентурная и транспортная контора «А. И. Транкман и Ко»;

— Контора братьев Ганневич (поляки, люди тоже подозрительные);

— Торговый дом Г. Шмидта;

— Русское Восточно-Азиатское товарищество (ничего себе русское, если там числятся Гансен, Вестербург, Метте и Сарапера!);

— Торговый дом «Лидерсон и Сано»;

— Торговая и экспедиторская контора «Генрих Лильпоп и Ко»;

— Контора Николая Геймбюргера;

— Торговый дом «Книп и Вернер»;

— Архангельская транспортно-штуровая и агентурно-комиссионная контора (владельцы — Андерсон и Хвенсон);

— Торговый дом «Ферстер, Геппенер и Ко»;

— Пароходное агентство Курца и Моль;

— Акционерное общество «Братья Берсельман»;

— Торговый дом п/ф[67] А. А. Зайцева.

Последняя компания попала под подозрение, поскольку ее новому владельцу фамилия была — Пальм. Возможно, шпионы купили русский торговый дом у наследников умершего предпринимателя, чтобы скрыть свои германские корни.

Восемнадцать компаний! В них трудятся сотни работников. Каждый день они являются на пристани перегрузочных районов и заведуют там приемом и перевалкой. Завоз товаров гражданского назначения в Архангельск давно запрещен, чтобы не мешали поставкам для оборонных нужд. С утра до вечера приходят пароходы, их трюмы очищают от аэропланов, боеприпасов, винтовок и пулеметов, материалов стратегического характера, станков, металла, военного снаряжения. Взамен грузят зерно, лен, кожи, пилолес и пушнину. Работы не останавливаются и ночью. Множество людей причастны к секретным поставкам. И любой из них способен законным образом прийти на нейтральный пароход, капитана которого купила германская разведка, и сунуть ему в карман график конвоев с русской пехотой. Не уследить за всеми ними, нечего питать себя иллюзиями. Пусть уж украдут липовый документ и перешлют в Берлин. Скорее всего, графиков доставят по разным каналам несколько, для перепроверки. И вариант Аусзеера только один из них, а не единственный.

Рассуждения питерцев прервало появление Алексея Никифорова. Городовой сыскного отделения был прикреплен к командированным. Несколько раз они втроем обошли криминальные места: окраины Кузнечихи, Кегостров, железнодорожный городок в Исакогорке, хибары Соломболы за Датской улицей и вокруг кладбища, притоны Вельской улицы и поселки вокруг многочисленных лесопильных заводов Маймаксы. Даже сплавали в Выселки, что напротив Соломболы, и Никифоров накрыл там торговлю спиртом, украденным с английского парохода «Манчестер». Возле борделя «Новый Свет» трое сыщиков стали свидетелями большой драки между военными моряками и солдатами 14-й Архангельской пешей дружины. Пехота сперва одерживала верх, но к морякам подошло подкрепление — Восьмой рабочий экипаж Архангельского военного порта. Соединенные силы успешно погнали противника к синагоге. Когда явилась полиция, на поле боя остались только раненые, которых и взял в плен пристав Второй части Полищук. Он же сообщил питерцам, что такие бои происходят перед домом терпимости чуть не каждый вечер. Надо бы выставить тут пост, но сил не хватает. Вторая часть на бумаге самая большая: 50 городовых и 6 околоточных надзирателей. Но поэтому из нее направляют в командировки — к жандармскому управлению, к канцелярии главнача, к полицейскому обеспечению Бакарицы и Экономии. И в итоге налицо оказывается людей в обрез.

— Ваше высокородие, — обратился Никифоров к старшему в чине, — вас зовет к себе господин полицмейстер.

— А что случилось?

— К нему явились двое военнообязанных германских подданных. Их выслали из Петрограда в Вятку, а они оттуда сбежали.

— Сбежали, а теперь добровольно явились с повинной?

— Выходит так.

— Деньги кончились, они и оголодали, — предположил Сергей. Но Никифоров добавил:

— Пришли двое, а всего их четверо. Остальные два «михеля» прячутся на острове против завода братьев Рыниных. Это на двенадцатой версте от Архангельска. Хотят сесть на норвежский пароход «Арфин-Ярл» и уплыть за границу. Уже с капитаном сговорились.

— Та-а-к… — Лыков поднялся и зашагал по комнате. — Двое бошей сдали нам своих соотечественников. Которые намылились в Фатерланд, помочь своим братьям победить в войне. Почему такое предательство? Надо разобраться.

Питерцы поднялись к Пржисецкому. Перед ними вытянулись по стойке смирно двое давно не бритых мужчин.

— Кто такие?

— Фридрих Карлов Шмидт, — представился первый, рыжий, с безвольным усталым лицом.

— Александр Фердинандов Вальтер — назвался второй, иссиня-черный брюнет с потухшими глазами. Видно было, что немцы едва держатся на ногах.

— Вы сбежали из-под надзора в Вятке?

— Так точно, ваше…

— Высокородие.

Немцы выпятили грудь еще больше:

— Так точно!

— А почему пришли в полицию?

Шмидт стал что-то бубнить, плохо понятное, но его перебил Вальтер:

— Нас сбил с пути Отто Шлихтинг, который сейчас прячется на острове. Это страшный человек, который хочет нас убить. Мы испугались за свою жизнь, ваше высокородие.

— За что вас убивать? — продолжил расспросы Лыков.

— Мы все четверо военнообязанные. Там есть четвертый, на острове, его зовут Эдмунд Громниц. Как сказать правильно? Подручный Шлихтинга. Он сделает все, что Отто ему прикажет. Отто и Эдмунд хотят попасть в Германию и принять участие в войне. А мы с Фридрихом мирные люди! Мы никого не хотим лишить жизни. Обыватели: он краснодеревщик из Москвы, а я электрик из Звенигорода. У нас семьи, дети. А Шлихтинг говорит: или вы бежите с нами, через норвежский пароход, или я вас казню как предателей германского народа.

— А еще он шпион, — добавил Шмидт.

— Еще интереснее! — влез в разговор надворный советник Пржисецкий. — Давай подробнее, с деталями.

— Отто Шлихтинг агент германского Генерального штаба, — убежденно сообщил краснодеревщик. — Еще в Вятке он собирал сведения о русских резервах и нас заставлял. Он нас запугивал и угрожал… мы боялись и были вынуждены… А сейчас Шлихтинг хочет бежать в Фатерланд и велит нам тоже. А мы с Фридрихом не хотим. Защитите нас от этого страшного человека, верните в Вятку. Нас… как это?

— Интернировали, — подсказал Сергей.

— Да. Пусть нас опять интернируют, мы честные немцы.

Вальтер добавил:

— Они с Громницем хотят переправить в германский штаб какие-то важные сведения. Шлихтинг говорил, что им нет цены! И он получит за свой подвиг от Военного министерства Железный крест.

— А о чем сведения, не упоминал?

— Что-то про корабли, которые скоро повезут из Архангельска большое количество солдат. Кажется, во Францию.

Сыщики переглянулись — однако!

— А кто резидент… кто передаст ему сведения, где и когда?

— Об этом Отто не говорил.

— Где именно прячутся эти двое? — грозно спросил полицмейстер.

— Близко к лесопильному заводу, как уж…

— Братьев Рыниных на Белогорской кошке? Он же завод на двенадцатой версте.

— Кажется, так, ваше высокоблагородие.

— Они вооружены?

— Так точно, у них у обоих револьверы и ножи. Шлихтинг решительный, а Громниц тупой и очень сильный. Очень. С ними надо быть осторожными, когда станете их арестовывать.

Лыков приказал:

— Идите. Если ваши показания подтвердятся, то вернетесь опять под надзор полиции в Вятку. За побег вас не накажут. Вот вам три рубля, поешьте в кухмистерской напротив и отдыхайте. Вечером господин полицмейстер распорядится насчет вашего будущего.

— Благодарим вас, ваше высокородие! Скорее бы закончилась эта проклятая война… Мы немцы и жили с русскими душа в душу, я в Звенигороде, Фридрих в Москве. Зачем нас натравили друг на друга?

Когда германцы ушли, Станислав Петрович воскликнул:

— Я сам поеду их арестовывать! Ишь, шпионы… В порошок сотру.

— Благоразумнее будет поручить это сыскным, — осадил его Лыков. — Когда вы в последний раз участвовали в задержаниях?

— Пять лет назад, в должности красноуфимского исправника. Или шесть?

— Вот видите? Лучше мы с Локтевым, Никифоровым и еще парой городовых навестим эту вашу Белогорскую кошку. Дайте им надлежащее распоряжение. Нам понадобится катер.

— Я организую.

Полицмейстер вызвал к себе начальника сыскного отделения и приказал произвести арест двух беглецов из числа германскоподданных. Командированные им помогут. Локтев выслушал приказ молча, кивнул и повел питерцев к себе.

— Оружие при вас? — спросил он первым делом.

Азвестопуло громко объявил:

— Фокус-покус!

После чего провел рукой по бедру, и в руке у него вдруг появился браунинг.

— Оп-ля!

Мгновенно пистолет исчез обратно в кармане. Лыков просто похлопал себя по боку.

— Оба при оружии? — уточнил губернский секретарь. — Мне ехать с вами?

— Не нужно, Василий Григорьевич, дайте нам Никифорова и еще кого-нибудь.

— Господин полицмейстер велел произвести арест мне.

— Не вам лично, а вверенному вам отделению, — напомнил коллежский асессор. — Стоит ли мараться из-за каких-то там драных бошей?

Но Локтев все-таки увязался с ними. Прихватили Никифорова и надзирателя Юрьева, всего в арестной команде сошлось пять человек. Дирекция гражданского порта выделила им катер «Ветерок».

Пока плыли, Алексей Николаевич поинтересовался, что такое «кошка». Ему ответили, что так в Архангельске называют отмельные острова в русле Северной Двины. Некоторые из них кочуют: река во время ледохода сносит их и перетаскивает на другое место. Но есть большие кошки, часто они соединены с берегом и образуют фактически полуостров. На таком стоит лесопильный завод братьев Рыниных. Вокруг небольшой поселок, а еще есть незаконно построенные хибары, где обитает всякий сброд. Там, видимо, и нашли себе приют беглецы. Как их отыскать — вопрос. Полицию в России нигде не любят. Обычного фартового, скорее всего, выдавать бы отказались. Но тут шпионы, на этом нужно сыграть.

Когда полицейские высадились на острове, на них первым делом напали собаки. Их было пять, злые, лохматые. Архангельские сыщики взялись за револьверы, но Лыков вышел вперед, цыкнул, и свора разбежалась без боя.

Команда двинулась наугад, обходя лесопильный завод с юга. Вскоре им попался хмельной пролетарий в картузе с полуоторванным козырьком. Локтев взял его за плечо:

— Сухой закон, а ты херый[68]. Где взял?

— Не твое дело, — огрызнулся тот. — Где взял, там уж нет.

Лыков снял с пильщика картуз:

— Вот-вот козырек отвалится. Хочешь новый купить?

И хрустнул в кармане банкнотой.

— Эта… а что?

— Держи канарейку[69].

— Благодарствуйте.

Пьяница обратился к начальнику сыскного отделения:

— Во как надо с людями разговаривать! Учись.

Алексей Николаевич спросил небрежно:

— Где тут у вас два немца прячутся? Один здоровый такой.

— А, эти? Вон тропинка от пристани к старому пах… пах…

— Пакгаузу?

— Точно так. В ём они и сидят третий день. А конторщик, сволочь, им жратву туда носит.

— Почему носит? За деньги?

— Может, и за деньги, этого мы не знаем. Но скорее потому, что он сам немец. Фамилия — Цукерман.

— Цукерман, скорее всего, еврей, — возразил статский советник.

— Не, этот немец, — убежденно стоял на своем пильщик. — Потому — большая сволочь. Завсегда мне выработку занижает. Ну, бывайте — пойду картуз обновлять.

Мужик двинул к пристани. Никифоров хохотнул:

— Не картуз он сейчас купит, а бутылку денатурата. Эх, народ…

Команда быстро зашагала в указанном направлении. Пакгауз оказался старым сараем с провалившейся крышей. Стояла тишина, но нервы у сыщиков были напряжены. Два револьвера… Как бахнут они сейчас!

Вдруг так и вышло. Выстрелы зазвучали внезапно, хотя все их и ждали. Одна пуля чиркнула Азвестопуло по бедру, вторая пробила полу пиджака надзирателю Юрьеву. Полицейские ответили из всех пяти стволов, и на этом бой прекратился. Германцы успели броситься на землю. Когда сразу двадцать зарядов пролетели у них над головами, они закричали:

— Не стреляйте! Сдаемся!

— Бросай оружие наружу! — приказал Лыков.

Два револьвера вылетели из дверей.

— Теперь ножи!

Вылетели и ножи.

— По одному с поднятыми руками! Чуть что, сразу бьем на поражение!

Беглецы вышли, их связали, Локтев подобрал револьверы и показал статскому советнику:

— Пятизарядные «франкони», даже номера похожи. Не в Вятке они их получили, а где-то здесь.

Победа была полная, если не считать того, что из ноги коллежского асессора медленно вытекала кровь. Азвестопуло спустил брюки c кальсонами, шеф туго перевязал его рану своим носовым платком, но требовалась настоящая обработка. Погрузив арестованных на «Ветерок», команда отправилась в Архангельск. Там архангелогородцы повели пленных к полицмейстеру, а питерцы припустили на Пермскую улицу, в больницу Приказа общественного призрения. Грек держался молодцом, только жалел запачканные кровью штаны.

В приемном покое дежурная сестра ахнула и сказала:

— Я позову доктора. Сейчас на месте оба наших ординатора: Надежда Яковлевна Никольская-Ржевская и Анастасия Васильевна Трофимова. К кому вас направить?

— А… докторов-мужчин у вас нету? — растерялся Азвестопуло.

— Только женщины.

— Которая из них моложе? — съязвил статский советник.

— Трофимова, ей двадцать шесть лет.

— А второй сколько?

— Тридцать два… кажется, — ответила сестра.

— А кто красивее? — не унимался Лыков.

— На мой вкус, Трофимова, — подыграла медичка.

— Ведите к ней.

Азвестопуло, красный от смущения, пошел на перевязку, а его начальник сел передохнуть. Пули на этот раз обошли его стороной, даже близко не пролетели. Но опасность была реальная. Сколько раз еще придется ему идти грудью на заряды? Скоро шестьдесят лет, из них сорок два года он ходит по краю. Как говорится: сегодня жив, а завтра — жил… Не пора ли на завалинку?

Через четверть часа, повеселевший, помощник вышел в приемный покой.

— Все нормально, шеф. Рану обработали, оказалась незначительная царапина.

Подошел поближе и добавил вполголоса:

— Я договорился, завтра Настя придет в гостиницу сменить повязку.

— Настя?

— Да. Хорошая барышня, незамужняя. Вы уж погуляйте где-нибудь часик, не мешайте развиваться чистому высокому чувству.

— Шельма, ты же сам женат!

— Я сказал, что холостяк, — помощник был доволен собой. Затем приказал шефу: — Вы бы помалкивали на сей предмет. Помнится, в моем возрасте у вас все рыло было в пуху…

— Ты как разговариваешь с чином пятого класса?! Что за амикошонство?

Но Азвестопуло не собирался слушать рацею[70]:

— А вы не кричите на того, кто пролил кровь за отечество. Настя велела сегодня лежать, не бередить рану.

— Царапину.

— Рану. Так и запишем в перевязочном свидетельстве. Наградные дадут! Ну, что стоим, ваше высокородие? Бегите за извозчиком, и поживее. А то силы меня уже покидают.

В результате Сергей улегся в номере на кровать, потребовал полдюжины пива и после третьей бутылки захрапел. А Лыков поплелся в полицейское управление.

Пржисецкий встретил его вопросом:

— Как Сергей Манолович? Говорят, много крови потерял?

— Сейчас он ее нехватку замещает пивом.

— Да и ладно. Двух шпионов поймали! До стрельбы дошло. Такого у нас еще не было.

— Успели вы их допросить?

Пристав выложил на стол протокол:

— Вот. Только в общих чертах. Арестованных уже забрали жандармы, они и открыли дознание.

Статский советник направился в ГЖУ.

Фридовский как раз вел допрос Отто Шлихтинга. На правах помощника начальника управления он заведовал канцелярией и помещался в отдельном флигеле во дворе. Даже исправляя временно должность начальника, Александр Михайлович редко занимал его кабинет, предпочитая сидеть в своем.

Шлихтинг, плечистый, корпусный мужчина с правильными чертами лица и жестким взглядом, на вид казался крепким орешком. Он отказался отвечать на вопросы жандарма относительно шпионства. Фридовский и так и эдак пытался разговорить германца, но тот упорствовал.

Статский советник присел к столу и поднажал на арестованного:

— Архангельск объявлен на военном положении, а ты стрелял в представителя власти. Это раз. Два твоих соотечественника, Шмидт и Вальтер, уже дали показания, что ты склонял их к шпионству. Это два. Чуешь, чем это для тебя пахнет?

Немец высокомерно молчал, но плечи его едва заметно опустились.

— Когда человека вешают, у него расслабляются все мышцы, — продолжил сыщик. — Как следствие опорожняется мочевой пузырь. Ты будешь лежать в собственных нечистотах, всеми презираемый. Служители не станут обмывать всякую дрянь наподобие германского шпиона. Закопают как есть. Или…

Ротмистр подхватил:

— Или ты идешь на сотрудничество, и тогда вместо смертной казни каторга. Жизнь, понимаешь?

Грубые слова сыщика, видимо, произвели впечатление на арестованного. Он как-то сдулся, руки непроизвольно начали трястись.

— Я… должен подумать. Отпустите меня в камеру.

— Думай прямо сейчас, здесь, — жестко ответил Алексей Николаевич. — Ну? Кто дал тебе револьвер? Кто посылает тебя в Швецию на нейтральном пароходе? Какие важные документы ты должен доставить в Генеральный штаб? Кто ваш резидент в Архангельске?

— Отпустите рассудить наедине, мне надо принять важное решение… Пожалуйста!

— Назови фамилию резидента, тогда тебя оставят в покое.

Лыков набрал воздуха в легкие и гаркнул:

— Фамилия!!

— Линдеман. Александр Линдеман.

— Кто он?

— Артельщик штивидоров в архангельском торговом порту.

— Где проживает?

— Троицкий проспект, дом сорок, квартира два.

Ротмистр записал слова шпиона, и Лыков сжалился:

— Для начала достаточно. Сейчас тебя отпустят отдохнуть до завтра. Подумай, как тебе быть дальше. Жизнь дается один раз, нужно правильно ею распорядиться…

Питерец обратился к хозяину кабинета:

— Александр Михайлович, у вас водка есть?

— Водка? — удивился тот. — В каком смысле?

— Водка — в смысле водка. Есть или нет?

— Есть полбутылки.

— Велите принести.

Ротмистр сам сходил в соседнюю комнату, принес штоф и стакан. Сыщик налил хорошую порцию и протянул Шлихтингу:

— Выпей.

Тот звякнул зубами о стекло и одним махом опростал посуду.

— Иди. Скоро тебя покормят. Сидеть придется здесь, у жандармов, в тюрьме тебе будет небезопасно.

— Я понимаю…

— Александр Михайлович, распорядитесь насчет обеда господину Шлихтингу.

— Да, сей же час пошлю.

Германца увели. Лыков вынул из кармана браунинг, оттянул затвор — патрон остался в канале ствола еще с перестрелки на Белогорской кошке.

— Поехали?

— На Троицкий проспект? — ротмистр вынул из кобуры наган и крутнул барабан. — А поехали! Нам потребуется наряд полиции.

Алексей Николаевич снял трубку телефона:

— Какой номер у Пржисецкого? Барышня, дайте тридцать три тридцать… Алло! Станислав Петрович? Это Лыков. Мы с ротмистром Фридовским готовим задержание германского резидента… Да, Шлихтинг дал показания, надо ковать железо, пока горячо… Адрес? Троицкий проспект, дом сорок. Через полчаса ждем ваш наряд у подъезда. Все, разъединяюсь.

В квартиру номер два пошли жандармский ротмистр и трое полицейских, включая Лыкова и пристава Первой части Иевлева. Один городовой встал у черного хода. На стук в дверь раздался мужской голос:

— Кто там?

— Полиция, проверка паспортного режима.

— У нас посторонних нет, — ответил тот же голос с сильным акцентом.

Пристав заявил привычным казенным тоном:

— Простая формальность, но мы должны убедиться. Открывайте!

Щелкнул замок, арестная команда быстро прошла внутрь. Хозяина дома не оказалось, на вопросы полиции отвечал лакей — крепкий парень призывного возраста, плохо говоривший по-русски.

— Где Линдеман?

— В Сомнамбуле.

— Где-где? В Соломбале?

— Яволь.

— На каком причале?

— Случайно я знать… Пристань легкий речной парохотстфо.

Одного городового отправили в порт, доставить артельщика. Остальные начали обыск квартиры. Лакей, его звали Петер Шульц, сидел в столовой и отвечал на вопросы Локтева. Он нервничал и часто сбивался. Алексей Николаевич прошелся по большой трехкомнатной квартире, в кабинете открыл верхний ящик стола и воскликнул:

— Опаньки!

Полицейские сбежались на крик. Статский советник выложил на стол два толстых синих карандаша, длиной в пятнадцать сантиметров каждый.

— И что? — недоуменно спросил надзиратель Пауль.

— Сейчас увидите.

Алексей Николаевич извлек из кармана перочинный нож, осторожно взял карандаш и расщепил его с одного конца. Дерево разошлось, и внутри вместо грифеля обнаружилась стеклянная трубка, присоединенная к целлулоидному шарику.

— Это, господа, германская зажигательная бомба. В трубке серная кислота, а в шарике — смесь бертолетовой соли и сахара. Если сильно ударить таким «карандашом», то трубка разобьется, и кислота вступит во взаимодействие с содержимым шарика. Начнет выделяться кислород, и тогда — взрыв.

— Такой маленький заряд, какой от него может быть вред? — усомнился надзиратель.

— Если проделать это в лесу, то небольшой. А если сунуть его на корабле в ящик с мелинитом или с детонаторными трубками, то мало не покажется никому!

— Но ведь диверсант сам тогда подорвется. Он что, самоубийца?

Лыков осторожно положил половинки «карандаша» на стол:

— Брать очень аккуратно, и отделите трубку от шарика. А насчет самоубийства военные эксперты сказали мне так: после слома трубки наступает реакция, она будет длиться минут пятнадцать. У диверсанта есть время, чтобы уйти на безопасное расстояние.

Локтев нагнулся над бомбой и внимательно ее разглядел.

— Действительно, мал золотник, да дорог. Но чтобы рвануло как следует, надо положить эту штуку в правильное место. Где лежат самые взрывоопасные предметы. Значит, диверсант должен знать внутренне устройство парохода и его каргоплан[71], а это возможно только при помощи экипажа. Простой штивидор или там грузчик не справятся.

Находка зажигательных снарядов решила судьбу хозяина квартиры. Убойная улика! Кроме них, Лыков нашел русские почтовые марки, на обороте которых были чернилами написаны буквы «O.H.» и «H.h.». Статский советник объяснил архангелогородцам, что это опознавательные знаки германских шпионов, с которыми те даже переходят линию фронта. Также сыщики отыскали в тайниках еще одну «франкоту» с патронами, шифровальный блокнот, пузырек симпатических чернил для тайнописи, плюс списки военных грузов, поступивших в военный порт Архангельска за последнюю неделю. Когда Линдемана привезли из Соломбалы, обыск уже подходил к концу.

Увидев добычу полиции, резидент сник. Фри-довский с Лыковым увезли его на Соборную и допрашивали до вечера. Линдеман выдал связника-маршрутника и двух своих сообщников из артели стивидоров. После чего заявил, что больше ему сказать нечего.

Сыщик и жандарм устроили совещание. Ясно, что на резидента арестованный артельщик не тянет. В лучшем случае старший в тройке диверсантов. Такие действительно знают не много. Но пусть хотя бы назовет шефа! Маршрутник по фамилии Лайтенен сумел избежать ареста и где-то скрывался. Фридовский отыскал его в картотеке. Юлиус Лайтенен был агентом контрразведывательного отделения штаба нашего 42-го корпуса, расквартированного в Финляндии. Начальник пограничного поста в городе Кемь ротмистр Герасименко выдал ему как русскому секретному агенту удостоверение за номером 22 на имя Сокол и послал в Швецию. Сексот должен был проникнуть в Германию и записаться там в финский добровольческий егерский батальон, который сколачивали в своих лагерях немцы. Оказавшись в Кайзеррайхе, Лайтенен изменил присяге и перешел на сторону противника. И вот он обнаружился в Архангельске, маршрутником германской разведки.

На повторном допросе резидента выяснилось, что объектом диверсий предназначалась Бакарица. Алексей Николаевич помнил, что его задачей было вскрыть разведывательную сеть противника, а не диверсионную. Однако вдруг ниточка, за которую он сейчас тянул, дотянется и до второго резидента? Следовало ехать на казенную пристань и искать там следы…