Архангельск встретил питерцев занудным мелким дождиком. Железнодорожный вокзал находился на левом берегу Северной Двины, а сам город — на правом. Гости подъехали к пристаням и увидели два парохода. Маленький чистенький № 4 Финляндского общества предлагал перевезти в город за пять копеек, а угрюмый № 20 компании Постникова — за двадцать. Все приехавшие сели на финляндца, и сыщики последовали их примеру.

Когда открылся вид на город с реки, командированные невольно залюбовались. Длинная набережная фланкировалась слева сразу четырьмя храмами, а справа — монастырем. Между ними тут и там виднелись колокольни, осанистые корпуса общественных зданий, зеленел городской сад. Картина была бы еще живописнее, если бы не лес мачт, загораживающий ее. Весь правый берег Северной Двины в черте Архангельска оказался превращен в порт. Большие пароходы стояли вперемешку с рыбацкими шхунами. Ширина реки была здесь не менее полутора верст, и все пространство воды было заполнено разными лодками, дощаниками, каюками, шитиками и другими суденышками, названия которых гости не знали. Низкорослые буксиры с непропорционально высокими трубами тянули бесконечные ленты плотов. Лыкову это напомнило Волгу с Окой в родном Нижнем Новгороде во время ярмарки, только здесь главенствовали океанские громады.

Питерцы вышли на пристани и наняли извозчика. Велели доставить их в лучшую гостиницу и вскоре оказались в «Троицких номерах» на главной улице губернской столицы — Троицком проспекте. Заселились, умылись, надели мундиры и отправились представляться местному начальству.

В обычное время сыщики должны были начать с губернатора, но сейчас шла война. Да и поручение их носило секретный характер. Поэтому первым делом командированные отправились к вице-адмиралу Угрюмову. Поскольку главными в городе считались моряки, а не сухопутные крысы…

С началом боевых действий в Архангельске и четырех уездах было введено военное положение. А сам район от норвежской границы до Мезени подчинили командованию Шестой армии, отвечавшей за оборону побережья Балтийского и Белого морей. Создали даже должность генерал-губернатора, которую занял помощник командарма-шесть Валуев. Когда выяснилось, что опасность грозит с воды, а не с суши, власть в губернии передали морякам. Для этого придумали новую должность: главноначальствующий города Архангельска и водного района Белого моря, сокращенно — главнач. Ее занял вице-адмирал Угрюмов. До этого он курировал в Морском генеральном штабе организацию перегрузочных операций через Архангельский порт и был поэтому в курсе дела. Главнач был моряк, но имел права командующего неотдельной армией и подчинялся Военному министерству.

Спустя некоторое время вышел приказ о создании Флотилии Северного Ледовитого океана — ФСЛО. Сколачивали ее с нуля из того, что оказалось под рукой. 21 июня 1916 года район подчинили Морскому министерству, армия потеряла власть. Поэтому в кармане у Лыкова, кроме бумаги с автографом Алексеева, лежало еще одно открытое письмо за подписью Григоровича. Адмирал, генерал-адъютант и морской министр обязывал своих подчиненных оказывать двум сыщикам все необходимое содействие.

Угрюмов встретил гостей настороженно и почему-то недоброжелательно. Алексей Николаевич сжато изложил свое задание: обеспечить безопасный проход во Францию русских бригад, для чего ввести в заблуждение германскую агентуру в Архангельском порту. Дело непростое. Тевтоны только что отправили на дно британского фельдмаршала. А здесь 26 пароходов повезут 55 тысяч солдат. Сохранить в секрете столь крупное мероприятие невозможно, но следует постараться всучить шпионам дезинформацию. Для этого приехавшим сыщикам потребуется содействие контрразведки.

Угрюмов выслушал статского советника молча, время от времени бросая взгляд на лежащее перед ним письмо Григоровича. Потом потер переносицу и вздохнул:

— Чем можем, поможем, конечно. Но вот чем именно? Ловцов шпионов у нас, считайте, что нет. Имеется Беломорское контрразведывательное отделение во главе со штабс-капитаном Петровым. Я им, прямо скажу, недоволен. Прежде отделение подчинялось штабу Шестой армии. Когда передали нас в Морское министерство, вместе с нами ушло туда и КРО. Сейчас потихоньку оформляем переподчинение Петрова командованию флотилии. Бумажки ходят туда-сюда, а дело стоит…

— Не справляется Петров?

— Прямо обвинить его я не могу, поскольку не разбираюсь в вопросах контрразведки. Да и никто вокруг не разбирается… Самые сведущие — это, видимо, жандармы, но у них сейчас нет начальника. Старый ушел, а новый еще не пришел.

— Но вы все-таки поручите, ваше превосходительство, штабс-капитану оказать нам содействие. Хоть у нас и есть нужные для этого бумаги, но ваше указание не помешает.

— Называйте меня Алексей Петрович. Вы ведь друг Виктора Рейнгольдовича Таубе?

— Да, чем горжусь. Вы знакомы?

Вице-адмирал оживился:

— Хорошо знаком. Он про вас такое рассказывал… Что когда вы сидели по ложному обвинению в тюрьме, то вас пришли убивать фартовые. И вы будто бы голыми руками выломали из зарешеченного окна прут и отбились им от нападения[54]. Правда это?

— Правда, Алексей Петрович. Умирать не хотелось, пришлось выложиться изо всех сил.

— Да… Здесь, чтобы поймать шпионов, никакие бицепсы-трицепсы не помогут. И мы со штабс-капитаном тоже мало чем вам подсобим. Но команду ему я, конечно, дам.

Разговор на этом и закончился.

Обескураженные гости направились в Беломорское КРО и убедились, что вице-адмирал их не обманывал. Начальник отделения был занят преимущественно выстраиванием отношений с новым начальством. Вместо армии он теперь подчинялся флоту. Но ФСЛО сама была в стадии формирования. Никто ничего не знал, структура управления еще только согласовывалась. Временное безвластие мешало службе и давало возможность покемарить… Петров начал ныть: агентуры нет, денег на ее обзаведение нет, явочных квартир нет, справщиков и установщиков тоже нет. Филерской команды и той не создали! Есть три прикомандированных писаря в канцелярии отделения и куча непонятных инструкций. В завершение штабс-капитан сказал:

— Но вы можете смело на меня положиться!

Сыщики вышли на улицу, и Лыков вздохнул:

— Он нам не помощник. Айда к жандармам.

Однако повидаться с голубыми мундирами оказалось не просто. Еще в столице полицейские узнали, что начальник Архангельского ГЖУ полковник Флоринский переведен делопроизводителем в канцелярию главнача. И его должность унаследовал подполковник Кормилев. Однако, когда питерцы явились к нему в «Коммерческие меблированные комнаты», тот встретил их холодно:

— Вы поспешили, господа. Приказ по корпусу вышел, но саму должность я пока еще не занял. Есть обстоятельства…

— И к кому нам обратиться?

— К исправляющему обязанности начальника управления ротмистру Фридовскому. Но многого от него не ждите. Офицер слабый, только что отсидел двое суток на гарнизонной гауптвахте по приказу командующего ОКЖ графа Татищева. Когда я заступлю на должность, думаю, прослужим вместе не долго — зачем мне такой гусь? Получает гигантское содержание и ничего при этом не делает.

Заговорив про деньги, подполковник оживился и вошел в подробности:

— Усиленное жалование девяносто рублей в месяц, столовые шестьдесят, квартирные восемнадцать, особые суточные по военному времени сорок пять, плюс еще походные порционы пятьдесят два рубля пятьдесят копеек. Как у министра!

— Можем мы узнать, что он натворил? — вежливо поинтересовался статский советник. К его удивлению, будущий главный жандарм и тут ответил обстоятельно:

— Фридовский на ровном месте возбудил скандал, пытался замарать честь мундира — не своего, но товарища по корпусу ротмистра Бетковского. Этот офицер прибыл в Архангельск на усиление, его прикомандировали к нам из Московского жандармского дивизиона. И с ним двенадцать унтер-офицеров. Ну, создали под него жандармский пункт в грузовом порту. Бетковский служил исправно, досматривал приходящие из-за границы суда, как вдруг Фридовский обвинил его в контрабанде! Представляете? Офицер — офицера. Даже еще возмутительнее: жандарм жандарма!

— Нарушил кодекс чести?

— А у вас в полиции как смотрят на подобное?

— Как у вас, так и у нас. Но что послужило поводом?

Подполковник несколько смутился:

— Надо признать, что формально портовый ротмистр дал повод сухопутному. Его унтера сняли с пришедшего из Америки парохода «Царица» шесть мест груза и повезли на катере к берегу. В это время Бетковский еще не подал заявление о принадлежности груза ему и не оформил уплату таможенной пошлины. Он сделал это вскорости, но таможенники уже перехватили катер на пирсе и заявили о нарушении. То есть офицер корпуса жандармов, отвечающий за соблюдение законов, невольно сам нарушил закон. Но ведь есть же товарищеские отношения. Точнее, они должны быть в обиходе между порядочными людьми. А Фридовский поступил крайне непорядочно. Ему подыграл другой ротмистр, из «чугунков», Гибер-фон-Грейнфельдс, начальник Архангельского отделения Московско-Архангельского жандармско-полицейского управления. Он в мгновение ока, не разобравшись, подал нашему ротмистру официальную служебную записку, в которой указал как на доказанный факт, что Бетковский сгрузил шесть мест контрабанды! И лишь когда груз был пойман таможенными чиновниками, поневоле оплатил пошлину, но задним числом.

Возмущенный подполковник уставился на полицейских, ожидая от них сочувствия, однако те молча ждали продолжения. Кормилев довел мысль до конца:

— И наш правдолюб вместо того, чтобы выяснить все обстоятельства дела, расспросить своего товарища, найти смягчающие вину обстоятельства, возбудил дознание. Которое, к слову сказать, не имел права проводить — это компетенция начальника охраны водного района Архангельского порта. Но Фридовский вошел в раж. Он снял допросы со свидетелей — таможенников и капитана парохода, после чего отослал в штаб корпуса телеграмму о пойманной им контрабанде. Недоумок…

— Так была контрабанда или ее не было? — уточнил Лыков. — Мы уже запутались.

— Не было, — отрезал подполковник. — Командующий корпусом послал меня разобраться с этим вопиющим случаем, и я провел полное дознание. Виноват был унтер-офицер, который снял с парохода четыре тюка и два ящика. Он не знал, что заграничный груз до наложения на него таможенных пломб не должен покидать пароход. Конечно, тут есть вина Бетковского, что не проинструктировал подчиненного. Но зачем сразу скандал? Зачем допросы посторонних, телеграмма в штаб? Ты сперва разберись, потом черни товарища.

Статский советник уже сделал свои выводы и поспешил свернуть разговор:

— И чем все кончилось?

— Справедливым наказанием, — ответил Кормилев. — Я приехал, разобрался, сообщил генерал-лейтенанту Татищеву правду. Что никакой контрабанды не было и в помине, Бетковский все оформил, только немного запоздал по времени. Он же не знал, что его человек уже сгрузил места и поплыл с ними к пристани. Подумаешь, полчаса разницы… В итоге командующий распорядился так. Бетковскому — дисциплинарное взыскание за небрежное отношение к своим обязанностям и плохой инструктаж подчиненных. Гиберу такое же наказание за официальное сообщение непроверенных и компрометирующих честного офицера сведений. А Фридовскому гауптвахта! Цитирую приказ графа по памяти: «за легкомысленное отношение к своим обязанностям, в связи с нарушением военно-уголовного закона, и за недопустимое пристрастие к своему товарищу по мундиру». В самую точку!

— Мы все поняли, господин подполковник, и учтем ваше предупреждение, — завершил беседу Лыков. — Честь имеем!

Сыщики вышли на улицу, и Сергей развел руками:

— Лично я ничего не понял. Три ротмистра написали друг на друга доносы. Так?

— Вероятно.

— Победил в споре тот, кто как раз и нарушил закон. Так?

— Похоже. Он оправдался перед начальством. Ну, его сиятельство дает…

Алексей Николаевич отвел помощника подальше от номеров и пояснил:

— Я давно знаю графа Татищева. Болван и прощелыга. Мадьяры о таких говорят: ему дождь в нос попадает.

— Какой еще дождь?

— Поговорка такая есть в Венгрии. О тех, кто ходит, задрав нос. Татищев случайно попал в командующие корпусом жандармов, и у него закружилась голова. Генерал-лейтенантская должность! А он перешел в статскую службу из поручиков. Представляешь, как обрадовался? Из ярославских губернаторов и в третий класс Табели о рангах. Легкомысленный, не склонный к рутинной повседневной работе, бездельник в должности шталмейстера… А Кормилев тоже хорош. Все деньги сосчитал в чужом кармане. Как будто сам не получает еще больше.

— И что теперь делать? — грек нетерпеливо притоптывал ногой. — У нас шпионы кишмя кишат, кто поможет их ловить? Кормилев?

— Подполковник еще не при должности, пойдем к ротмистру.

— Фридовскому? Который не знает, что такое честь мундира?

Алексей Николаевич остановил помощника:

— Я смотрел бумаги. Фридовский служит здесь с тринадцатого года. При прежних начальниках всегда исполнял в случае отъезда их обязанности. И вполне справлялся. Генерал-майор Молчанов, уходя в отставку, именно его рекомендовал повысить в чине и назначить начальником управления. И ротмистр ждал повышения, исправно тянул лямку. А потом вон что вышло. Вынес сор из избы и стал неугоден. Теперь Кормилев его сожрет, поскольку ротмистр знает дело лучше и многим это бросится в глаза.

— Так. Идем в несчастному?

— Идем.

Губернское жандармское управление квартировало на Соборной улице. Исправляющий должность гостей ждал — на столе у него лежала телеграмма из ОКЖ. Первым делом он угостил питерцев чаем, бегло глянул на их открытые листы и усадил за угловой столик в приличных размеров кабинете.

— Что от меня требуется?

— Задание наше совершенно секретное, но без вашего содействия выполнить его мы не сможем, — начал Лыков. — Контрразведка обмишурилась, вся надежда на вас.

— Контрразведка? Да, от нее толку, как от козла молока. Вы видели того же Петрова? Третий месяц выясняет, кому он теперь подчиняется, а дело стоит.

Статский советник изложил ротмистру ту часть своего поручения, которая касалась Архангельска. Нужно вскрыть германскую шпионскую сеть, которая окопалась в порту, и использовать ее для передачи в Берлин важной дезинформации. Три пехотные бригады должны доплыть до Франции без потерь. Времени на все про все около месяца: с августа по октябрь, когда навигация прекратится. Есть ли у людей Фридовского сведения о вражеской резидентуре? Говорят, их даже две в порту: разведывательная и диверсионная. Лыков с Азвестопуло приехали за первой, вторая их не касается, но чем больше знаешь, тем лучше…

Фридовский начал с изложения своих возможностей. В штате АГЖУ 35 человек. Больше половины из них разбросаны по жандармским пунктам. Самый дальний учрежден в становище Печенга близ норвежской границы. Туда пристают иностранные пароходы, могут ссадить шпионов, пришлось взять становище под контроль. Также пункты открыты во всех уездных городах, включая Александровск, а также в шести важнейших селах, двух торговых посадах и на трех военных заводах вокруг Архан-гельска.

Отдельно обустроена охрана порта. Там учрежден внештатный офицерский пункт, количественно довольно сильный. 12 унтер-офицеров распределены по пяти военно-перегрузочным районам. Руководит ими прикомандированный к АГЖУ ротмистр Бетковский. Ему подчиняется офицер пункта Чижовка, что на острове Мудьюг, отвечающий за досмотр проходящих грузовых судов.

— То есть непосредственной охраной порта руководит Бетковский? — уточнил Лыков.

— Жандармской охраной, — пояснил ротмистр. — Есть еще военно-полицейская.

— И… справляется?

Исправляющий должность начальника управления ответил вопросом на вопрос:

— А вы не слышали о нашем скандале?

— Это когда вас на гауптвахту законопатили?

— Да. Сами понимаете теперь, каков этот офицер на мой взгляд…

Лыков наконец решился и изменил тон на доверительный:

— Александр Михайлович, что там случилось на самом деле? Я для вас Алексей Николаевич, мой помощник — Сергей Манолович.

— Честно рассказать?

— Разумеется. Нам вместе тащить важное дело, требуется взаимное доверие. Я знаю шталмейстера Татищева не один год. Жандарм из него, как из меня благочинный. Ему вдули в уши, и вас очернили. Свалили чужую вину, и вы не сумели оправдаться. Правильно мы предположили?

— Нет, все намного хуже, — нахмурился Фридовский. — Контрабанда действительно была. Бетковский сгрузил на свой катер и отправил на берег в обход таможенного контроля четыре тюка и два ящика. В тюках были кофе, сардины, страсбургский паштет, консервированные артишоки, шоколад и тому подобные яства. А в ящиках — дорогой французский коньяк.

— Ого! И кому предназначались дары моря?

— Командующему Отдельным корпусом жандармов генералу Татищеву.

В кабинете наступила мертвая тишина. Питерцы обдумывали услышанное. Затем Лыков констатировал:

— Стало быть, слова про честь мундира в приказе графа Татищева всего-навсего вранье. Вас наказали за то, что вынесли сор из избы.

— Не Татищеву, который принимает контрабанду, говорить о чести мундира! — вспыхнул ротмистр.

— Однако он ваш начальник. Что вы решили, Александр Михайлович? Как будете служить да-льше?

— А куда я денусь? На фронт, в контрразведку? У них такие же генералы. Продолжу тянуть лямку. Я подал рапорт о переводе в другое управление. Служить с Кормилевым не хочу, он бесчестный человек. Обещают осенью перевести в Нижний Новгород, там в октябре появится вакансия.

Алексей Николаевич вертел в руках пустой стакан:

— Чертовщина! Я был готов идти к графу, хлопотать за вас. Думал, его ввели в заблуждение. А он, оказывается, все знает. И влепил вам гауптвахту…

Фридовский уныло смотрел в угол. Потом вздохнул:

— Я спросил Бетковского: Апполон Феликсович, что же вы мне сразу не сказали, чьи это ящики? Можно было все разрешить иначе, без скандала. Но он того…

— Поляк? — договорил за хозяина Азвестопуло.

— Поляк и карьерист.

— И таможенники подыграли генералу, не стали раздувать скандал, — вставил Лыков.

— Кто же будет связываться с главным в империи жандармом? Крайним сделали меня, мелкую сошку. Наказан за чересчур усердную службу.

Статский советник хмыкнул:

— Эдак везде. Я тоже давно сижу в пятом классе, потому что имею глупую привычку спорить с начальством. Но вернемся к делам, Александр Михайлович. Как обстоит дело с охраной порта?

— На мой взгляд, плохо. Пять огромных военно-перегрузочных районов: Экономия, Соломбала, Бакарица, Смольной Буян, Пирсы (они же Пристань дальнего следования). В сутки районы позволяют принимать до восьмидесяти пароходов. Это шестьсот железнодорожных вагонов переваленных грузов. Представляете, какая кутерьма? И за ней от нас приглядывают всего тринадцать человек. Вся надежда на военных и полицию.

— Понятно. Агентура в порту у вас имеется?

— Конечно.

— Где располагают пленных, которых после карантина отправляют на Мурман?

Фридовский показал на карте:

— Вот тут, в Бакарице, бараки временной постройки. Они вмещают одновременно до трех тысяч человек. Сейчас там, правда, почти пусто, но обещают набить их в скором времени добычей генерала Брусилова. Еще бараки имеются на Исакогорке и Кегострове. При городских пристанях выстроила свои корпуса дирекция Мурманскстройки, в них тоже иногда размещают пленных. Тех, кого стройка забирает к себе.

— Там пропускной режим строгий или не очень?

— Строгий мы ввели, когда германцы объявили репрессии против наших офицеров, — ротмистр скривился. — Лично мне было неудобно: выход в город только под караулом, посылки нельзя, письма нельзя, денщиков их благородиям нельзя… По счастью, строгости скоро должны закончиться. Государь с кайзером договариваются насчет обоюдной отмены репрессий. Мне велели смягчить режим в карантинных бараках.

— Для нашей операции это не очень хорошо, — заметил Азвестопуло. — Туда из Дарниц прибудет германский разведчик. Путь ему лежит на Мурман, а в Архангельске шпион должен встретиться со здешним резидентом и получить от него важные сведения. В том числе, как мы предполагаем, и о караванах с нашими пехотными бригадами.

Жандарм сразу уловил суть дела:

— Вы хотите проследить их контакт?

— Да. Лучше, если резидент или кто-то из его людей сам придет в барак. Под видом Красного Креста, или иным образом… Пусть они уединяются хоть в нужнике, нам главное — установить личность посетителя. А на улице, где шпионы установят свое наблюдение за нашим наблюдением… Как бы не провалить все дело…

— Такую штуку можно устроить, — быстро придумал Фридовский. — Причина имеется: тот же самый карантин. К нам приезжают пленные, взятые в Луцком прорыве. Вы не представляете, в каком виде многие из них: вши, дизентерия, истощение сил. Есть риск распространения тифа. Под этим соусом и объявим, что выход в город пленным воспрещен. Кому надо, сами пожалуйте в барак, препятствовать этому власти не будут.

Лыков слушал и радовался. Ротмистр с ходу решал важные вопросы, и ему не требовались объяснения, зачем и почему. Видимо, службу Фридовский вел исправно, был опытен и распорядителен. И такого офицера начальство ест с потрохами!

Статский советник одобрил предложение хозяина кабинета и спросил:

— Кто будет вести наблюдение в бараке? У вас имеются в нем глаза и уши?

— Разумеется, — опять не ударил в грязь лицом архангелогородец. — Там числится постоянный обслуживающий персонал, большей частью из тех же военнопленных. Истопники, уборщики, посыльные, нарядчики на кухне и тому подобные. Часть их я завербовал. Лучше топить баню в Бакарице, чем бегать с тачкой на Мурманскстройке; ребята это понимают и не обманывают. Они и будут смотреть по моему поручению. Когда ожидается ваш шпион?

— Примерно через две недели.

— А как вы узнали о нем?

Лыков посмотрел на жандарма укоризненно, и тот сложил ладони перед собой:

— Виноват и отзываю свой вопрос.

— Это действительно тайна, Александр Михайлович. Даже от вас. Но что вам непременно нужно знать: такие внедренные в состав пленных разведчики практикуются германцами около года. И в наших лагерях уже несколько подобных перевертышей.

Лыков пересказал хозяину кабинета то, что услышал от Павла. Тот был поражен:

— Люди добровольно сдались к нам в плен со шпионскими целями? А это не сказки?

— Контрразведка Западного фронта уверяет, что нет.

— Зачем такое германцам? Следить за настроениями в умах своих людей?

— И это тоже, но не только, — уточнил статский советник. — Для распространения саботажа и диверсий, например. Лжепленных потом отправляют к своим, и часто они несут важные сведения. Вот и наш потащит домой ценную информацию. Ну, так будут считать его начальники…

— Надо отдать должное мужеству таких внедренных. Видимо, все они офицеры?

— Как правило. Нижний чин не осилит сложное поручение, где надо проявить военное образование и кругозор.

Фридовский приказал артельщику обновить чай и посмотрел на часы:

— Через четверть часа у меня встреча с губернатором. Что еще мы не обсудили?

— Нас интересуют побеги военнопленных, — заговорил Азвестопуло. — Как они происходят? Есть ли типовые приемы? Куда и по каким маршрутам бегут чаще всего?

Однако на этот раз ротмистр открестился:

— Вам лучше поговорить не со мной, а с александровским исправником Рудаковым. Николай Протасович находится, так сказать, на острие вопроса. А я сижу далеко от границы и знаю меньше его.

— Хорошо, — не стал настаивать Лыков. — В Петрограде нас пытался убить русский немец, некто Макс Бронфенбренер. Служащий Соединенного транспортного акционерного общества, что работает в вашем порту. А до этого обслуживало Рижский порт.

— Пытался вас убить? — не поверил жандарм. — Как? За что?

— Сами не знаем, хотя подозреваем, что за старые дела.

— Месть?

— Скорее всего. Так что насчет Максимки?

— Бронфенбренер? Фамилия запоминающаяся, но мне ни о чем не говорит.

Ротмистр поднялся:

— Мне пора, господа. Зайдите ко мне завтра утром, я наведу справки насчет вашего обидчика Максимки.

— Одна просьба, — уже в дверях обратился к хозяину Лыков. — Прикажите сейчас своим филерам проследить за нами. Нет ли хвоста? На всякий случай.

— Будет сделано. Задержитесь на пять минут и тогда выходите. Завтра получите ответ и на этот вопрос.

Сыщики вышли обнадеженные: ротмистр показался им сведущим человеком.

— Куда теперь? — спросил у шефа помощник.

Они стояли на Троицком проспекте и привлекали к себе лишнее внимание: два бравых незнакомца в мундирах со старшими орденами. Особенно выделялся своим иконостасом Лыков. Требовалось срочно уйти с улицы.

— Пошли к полицмейстеру, а оттуда в сыскное отделение.

Городское управление, отмеченное каланчой, находилось неподалеку, на углу Троицкого проспекта и Полицейской улицы. Наискось виднелась лужайка перед Присутственными местами, со стоящим на ней памятником Ломоносову.

— А может, сперва погуляем? — предложил Азвестопуло. — Хочу на реку. Она тут широкая и красивая, не то что ваша Волга.

— В мундирах лучше не гулять, — заявил шеф. — Шпионы на каждом углу! Сделаем все визиты, переоденемся в партикулярное и пойдем тогда на реку. Город посмотрим, пива выпьем, поужинаем в наилучшей ресторации. А сейчас — к полицмейстеру.

Надворный советник Пржисецкий тоже был у губернатора, и его пришлось ждать. Когда он явился с совещания, то заговорил с гостями с порога:

— Ротмистр Фридовский рассказал мне о вас, но без деталей. Говорит, дело очень секретное. Правда, что ваш открытый лист подписал сам Алексеев? Покажите. Как выглядит наштаверх? Ходят слухи, что он сильно болеет…

— Михаил Васильевич действительно болен, — солидно ответил Лыков. — Такое бремя на плечах! Он испросил у государя отпуск, осенью поедет в Крым лечиться. В Ставке его заменит генерал Гурко.

Статский советник никогда не общался с главным действующим лицом в этой войне. Он пересказывал то, что слышал от Таубе, с целью поднять свой престиж в глазах архангелогородца. И у него получилось. Пржисецкий усадил гостей напротив себя и почтительно спросил:

— Что требуется от меня и моих подчиненных?

— Помощь в исполнении секретного задания Ставки. Суть вот в чем…

Алексей Николаевич в самых общих чертах изложил суть дела. Нужно обнаружить германскую резидентуру в городе. Этим займутся жандармы и приезжие питерцы. От полиции они ждут содействия. Необходимо ориентировать агентуру сыскного отделения на поиск любых признаков шпионства. Могут понадобиться и филеры управления. Есть таковые?

Полицмейстер всем видом показывал, что на его помощь можно рассчитывать. Вот с филерами трудно — их как таковых нет. Когда нужно, используют городовых, прикомандированных к сыскному отделению. Но и там имеются проблемы. В архангельскую полицию прислали несколько десятков человек из прибалтийских губерний — когда те пришлось оставить под натиском противника. И сейчас сверх штата служат бывшие надзиратели и городовые Белостока, Вильно, Риги, Либавы. С одной стороны, их лица не примелькались жуликам. А с другой, новички еще плохо знают город, им трудно выслеживать опытных здешних преступников.

На этих словах Пржисецкий вызвал главного местного сыщика губернского секретаря Локтева. Тот вошел — усатый, подтянутый, немного погруженный в себя:

— Вызывали, Станислав Петрович?

— Знакомься, Василий Григорьевич. По нашу с тобой душу приехали из Петрограда важные секретные гости.

Начальник отделения сел сбоку от полицмейстера. Лыкову пришлось повторить свой рассказ. Локтев быстро понял суть дела и заговорил:

— К борьбе со шпионством нас иногда привлекают, и кое-что мне о нем известно. Например, не далее, как позавчера во время облавы в притонах и подозрительных местах нам попались двое беглых военнопленных…

— Германцы? — перебил Азвестопуло.

— Нет, австрийцы. Они бежали из лагеря в деревне Верхние Муллы Пермской губернии и добрались досюда. Три дня прятались на чердаке каретника дома Торковой по Петроградскому проспекту! А дура баба их укрывала и кормила. Сейчас решается вопрос о ее высылке прочь из Архангельска за содействие врагу.

— Беглые военнопленные — это еще не шпионы, — возразил Азвестопуло.

— Согласен, но стоят к ним близко, — парировал Локтев. — Те двое, кого мы поймали на чердаке, собирались вернуться к своим. С какой целью сесть на нейтральный пароход. Тут им вполне могли местные агенты предложить доставить в главный штаб секретные сведения.

И питерцы кивнули: так могло бы быть.

— А вы их допросили? Вдруг австрияки уже успели наладить связь с резидентурой?

— Это не мой вопрос, а контрразведки и жандармерии, — открестился губернский секретарь.

— Кстати, какие у вас отношения с контрразведкой? — как бы невзначай спросил Лыков.

Надворный советник язвительно ответил:

— Имеется такая на бумаге. Называется — Беломорское контрразведывательное отделение штаба Шестой армии. Командует некий штабскапитан Петров, но он даже не соизволил мне представиться. Однако исправно запрашивает списки всех прибывающих в город, а мы так же исправно сообщаем. Сим наши отношения и ограничиваются.

Алексей Николаевич обратился к начальнику сыскного отделения:

— Василий Григорьевич, пойдемте к вам. Доложите криминальную обстановку в городе, поговорим о противодействии шпионажу. И еще о «сахале» — есть у вас такая?

— «Сахала»? — оживился Пржисецкий. — А то как же! Восемьсот негодяев приехали месяц назад и чуть не устроили нам Варфоломеевскую ночь. Едва их утихомирили. Правда, самые горластые сейчас уже на Мурмане, остались те, кто потише. Расползлись по городу, как тараканы, и ухудшили нам статистику преступности.

Однако главный сыщик начальника не поддержал:

— Подумаешь, «сахала»! От нее урона не много. Ребята сидят по окраинам, еще на Мхах выстроили шалаши и безобразят иногда по ночам. Скоро все уплывут строить железную дорогу. Намного больше вреда от эвакуированных сюда остзейцев. Вор на воре! Особенно отличаются латыши — каждый день их ловим.

— Мы уверены, что германские агенты в Архангельске за нами приглядывают, — пояснил Лыков архангелогородцам. — Надо сбить их с толку. Поэтому официально мы с Сергеем Маноловичем прибыли на Север не для борьбы со шпионами, а чтобы помочь местным силам управиться с забайкальскими гостями. Исправник из Александровского уезда дал сигнал, мы и прискакали на вороных конях… Понимаете?

— Не совсем, — ответил надворный советник.

— Делаем вид, что боремся с «сахалой». Помогаем вам. Это для газет. Всем говорите в таком ключе: чиновники Департамента полиции приехали сюда с единственной целью.

— Будет сделано.

Питерцы простились с полицмейстером и спустились в сыскное отделение. Там статский советник спросил губернского секретаря:

— Вы упомянули, что забайкальская шпана выстроила шалаши в каких-то мхах. Где это?

Локтев подвел гостей к карте, висевшей в его кабинете:

— Вот, извольте ознакомиться. Архангельск вытянулся узкой полосой по правому берегу Северной Двины. Самый верхний край называется Соломбола, это бывшая корабельная слобода, еще Петр Первый основал там верфь. Относительно недавно Соломболу включили в черту города, но правят в ней военные моряки. Отделена от Архангельска рекой Кузнечихой. Вот она и вот наплавной мост. Ниже сам коренной, так сказать, город. Слева река, а справа Обводный канал. Его строили пленные французы после войны с Наполеоном, цель: осушить болотистую местность, создать противопожарный водоем и увести из жилых кварталов нечистоты. К сегодняшнему дню осталась только последняя функция. Канал давно не чищен, обмелел и превратился в зловонную помойку, куда жители сливают фекалии. А Мхи — пишется с заглавной буквы — это местность за каналом. Обыватели собирают там клюкву.

— И в них поселилась «сахала»?

— В том числе в них, а еще в притонах Кузнечихи и на островах.

Лыков долго рассматривал план города, потом спросил:

— Архангельск разбит на несколько автономных частей, так?

— Верно.

Василий Григорьевич стал показывать:

— Пойдем сверху вниз. Соломбалу вы уже знаете. Она относится к Третьей полицейской части. В ней дислоцируется Архангельский дисциплинарный флотский полуэкипаж, где исправляют штрафных матросов. Также судоремонтные мастерские с наливным доком, несколько заводов, два консульства, дома обывателей. Народ больше морской: шкиперы, лоцманы, капитаны…

Далее идет Кузнечиха, бывшая Солдатская слобода. Здесь военный госпиталь, больница Приказа общественного призрения, казармы гарнизонного батальона. Уклон уже в сторону армии, но много и обычного гражданского населения. Имеются и притоны, именно несколько беспокойных домов по Петроградскому проспекту. Живут в них проходимцы всех мастей. Рядом казармы, работные дома, ночлежка. Дурного поведения нижние чины посещают те дома, пьют спирт, дерутся, буянят. Бордели тоже почти все здесь же.

Спускаемся ниже и обнаруживаем Немецкую слободу. Старая, богатая, ухоженная. Здесь селились иностранные купцы еще во времена Ивана Грозного, когда наш город был единственным окном в Европу. Русские тоже здесь обитают, и уже у них перевес; местность первый сорт.

Еще южнее тоже богатые кварталы, Первая полицейская часть. Тут же губернатор, присутственные места, кафедральный собор, Дума с управой, городской рынок, торговые ряды, банки и прочее.

И наконец на самом краю последняя слобода, загородный квартал, называется «на Быку». Смольный Буян, Льняной — он только что сгорел, до сих пор дымом в небе пахнет. Сам ли сгорел, или кто его поджег, неизвестно[55]. Городская скотобойня, кладбища, несколько больших заводов, водокачка, трамвайное депо.

— А притоны? — подал голос Азвестопуло.

Начальник сыскного сел и ответил обстоятельно:

— Притонов маленько есть, куда же без них. Но вообще Архангельск город спокойный… был до войны. Воры — так они повсюду. Разбоев или убийств почти не припоминаем. Грабежи и то были редки. Сейчас наша, сыщиков, головная боль — это кражи с военных складов. Там много имущества, интересного людям: сапоги, одежда, спирт, консервы. Когда сгорел Льняной Буян, народ под шумок растащил большую партию сапог, пошитых в Североамериканских Соединенных Штатах. А их сразу видно: подошва в несколько слоев и крепится к голенищу дратвой, а не подбита гвоздями, как у русских сапог. Вот мы до сих пор ходим по улицам подобно патрулю и снимаем краденые с тех, кто воспользовался суматохой. Что еще? Латыши сильно донимают: столько приехало нечистых на руку, тащат все, что плохо лежит. Беженцы создают проблемы: их надо расселить, дать работу, найти продовольствие… Еще много времени у полиции отнимает борьба с тайным винокурением и торговля спиртом. Пьют охотно даже денатурат!

И заключил так:

— Плюс ваша «сахала». В сравнении с другими жуликами они ничего особенного из себя не представляют. Правда, когда уедут на Мурман, нам станет полегче, но…

Питерцы попросили рассказать про шпионов. Тут главный сыщик стал отнекиваться:

— В вопросах такого свойства я на побегушках у жандармов. Спросите у ротмистра Фридовского, он лучше меня расскажет.

— Но как вам сам ротмистр? За дело отправили его на гауптическую вахту или нет?

— Полицмейстер считает, что за дело: зачем поднял шум, не разобравшись? В чистеньких хочется ходить? А по мне, Александр Михайлович был прав. Негоже жандармскому офицеру — я имею в виду Бетковского — контрабанду прикрывать. Фридовский ведет три важнейших делопроизводства: секретное, наблюдательное и разыскное. Его вырастил генерал-майор Молчанов, прежний начальник управления. Вырастил, а себя не уберег: турнули за недооценку германского влияния. Жена еще у Молчанова была немка. Так у нас в городе испокон веку много иностранцев, и что? Жалко Александра Михайловича. Там еще есть офицеры — Харитонов, Константинов, но они строевики, а этот специалист. Сожрет его новый начальник, и дело останется в проигрыше. Впрочем, все мы видим, куда катится держава. На ниточке висим, и скоро та ниточка оторвется.

На этих словах Локтев прикусил язык, но питерцы его поняли. Сейчас так говорила и думала вся Россия…

— Василий Григорьевич, — попросил статский советник. — Нам бы хорошего надзирателя вашего отделения в поводыри, а? Прикрепите, чтобы вас поменьше отвлекать. Он будет подсказывать, мелкие вопросы решать, то да се…

Губернский секретарь крикнул:

— Никифоров!

Тут же вошел корпусный малый с приятным лицом, украшенным офицерского типа усами.

— Слушаю.

— Господа, это Алексей Никифоров. Прибыл к нам из Ломжинской полиции на усиление. Таких прислали несколько человек, этот один из лучших. Часто задерживает ворье, смелый, сообразительный.

Питерцы протянули ему руки и назвали себя. Локтев продолжил:

— Никифоров! Прикомандировываю тебя к господам питерским сыщикам. Будешь выполнять их приказания и поможешь освоиться в Архангельске.

— Слушаюсь!

Гости договорились с надзирателем, что утром тот придет к ним в гостиницу, и откланялись. Для начала знакомств было достаточно, а еще хотелось есть.

Отобедав в ресторане «Троицких номеров» и часик подремав, Лыков с Азвестопуло переоделись в цивильное платье и отправились знакомиться с городом. Возле большого здания Сурского подворья они вышли на Набережную и опять залюбовались рекой. Затем принялись гулять зигзагом, переходя с Набережной на Троицкий проспект и обратно. Саму реку почти везде загораживали пароходы. Причалы разных обществ тянулись сплошной полосой и мало где оставляли место для променада. Всюду деловито сновали портовые служащие, разгуливали зеваки, шагали строем солдаты, грызли семечки барышни, кричали дети, пылили матросы, продавали мелкий товар разносчики. Обнаружилась компания пленных австрийцев в потертых мундирах, под конвоем черкесов. Попались шумные китайцы. Они были в синих куртках и одинаковых европейского фасона кепках, а на ногах имели такие же одинаковые суконные черные башмаки. Китайцы выменивали свои увесистые серебряные монеты на русские рубли и тут же покупали на них всякую всячину. Двое из них оказались с крашенными бородами! Лыков указал на них помощнику:

— Узнал? Хунхузы.

— Точно, — поразился Сергей. — Хунхузы на берегах Белого моря… Чудеса. Что они тут делают?

— Как что? Приехали грабить соотечественников. Надо будет предупредить Локтева, что к нему явились опасные гости.

Сыщики бродили по Архангельску до темноты. Осмотрели Троицкий собор, где обратили внимание на шестиаршинный деревяный крест, стоящий под балдахином, с деревянными ангелами по бокам. На нем имелась надпись: «Сей крест сделал „Шкипетр Петр“». Архангелогородцы объяснили туристам, что царь действительно собственноручно вытесал этот крест в память о своем чудесном спасении в 1694 году, когда он чуть не погиб, возвращаясь из Соловецкого монастыря. Затем гости погуляли по домику того же Петра, который, согласно легенде, царь тоже сложил самолично. Деревянное и уже ветхое строение было обложено для сохранности кирпичом; местные называли это футляром. Сыщики обошли огромные корпуса Гостиных дворов, самые большие и самые старые в России. Поглазели на памятник Петру Первому, стоявший на берегу Двины. Бросили беглый взгляд на гимназию, таможню, выпили пива в Гагаринском парке. Рынок удивил питерцев: на нем хозяйничали женщины, крестьянки из окрестных деревень. Здесь их называли — жонки. Независимые, бойкие, они приплывали по реке на восьмиместных лодках, ловко управляясь с веслами, и вставали за прилавок, предлагая молочные скопы. Мужчин на рынке было мало, они торговали рыбой. Из их лавок несло невообразимым зловонием, по земле текли смрадные ручьи рыбного рассола. На одном прилавке с треской и палтусом лежали сахар и хлеб. Продавцы перед подачей товара покупателю мыли руки квасом в соседней пивной…

В особых еврейских рядах предлагали мясо, которого из-за войны становилось все меньше. По рынку бродили толпы богомольцев, оставлявших свой скарб в балаганах на площади. И никаких темных личностей вокруг, ни карманников, ни барыг с краденым носильным платьем… Чудеса!

Потом сыщики ушли от Двины вглубь, глазея по сторонам. Алексей Николаевич любил такие походы по незнакомым городам, когда идешь и не знаешь, что тебе откроется за углом. После парадных казовых уголков гостям открылись неказистые. Дома сплошь деревянные, с длинными заборами, всюду деревяные же, во многих местах продавленные мостки, улицы немощеные и грязные… Но эдак по всей державе.

Уже в десятом часу, усталые и снова голодные, они возвращались в номера. Шли по окраинному Костромскому проспекту. В Архангельске все, что тянулось вдоль Северной Двины, именовалось проспектами, а что шло к реке — улицами. Гости шагали неспешно и обсуждали предстоящие им дела. Со стороны Обводного канала несло сильным зловонием, там крякали утки и слышались непонятные звуки; видимо, распивали бутылку. Стоял период белых ночей; несмотря на поздний час, было светло, как днем. Сильно донимали комары… Вдруг из-за угла вышли шестеро и обступили их.

— Стой! Деньги есть? — рявкнул атаман, седой, лохматый и с неприятно выступающей нижней губой. — Взимаем сбор на чаю-сахару-покурить.

— Какие еще деньги, черт люстриновый? — небрежно ответил статский советник. — Ничего для тебя не припасли.

— А если я найду?

— А если я у тебя во рту лишний зуб найду?

Питерцы были при оружии, и Алексей Николаевич не собирался спускать каким-то оборванцам. Однако грабители тоже оказались настроены серьезно. Они показали ножи и начали заходить фраерам[56] за спину. Тут же Азвестопуло вынул мазер и выстрелил атаману под ноги. Пуля срикошетила от неведомо как оказавшегося там камня, и чиркнула того по щиколотке. Бандит вскрикнул и бросился наутек, сильно хромая. Остальные последовали его примеру, вся банда скрылась во дворе ближайшей постройки.

— Ну и зря, — заметил шеф помощнику. — Теперь чисти канал ствола. В прошлый раз в Якутске такая же была история, мы даже рук не замарали, напугали халамидников словесно. Хотя эти выглядели злее…

— Ничего себе халамидники, едва не зарезали! Я, можно сказать, жизнь вам спас в который уже раз, а заместо благодарности одни нравоучения.

Тут раздался полицейский свисток, и с Соборной улицы подбежал рослый городовой:

— Кто стрелял? Что произошло?

Грек раскрыл свой полицейский билет:

— Коллежский асессор Азвестопуло, Департамент полиции. Я стрелял. Шестеро грабителей напали на нас с ножами, пришлось пугнуть.

— Где они?

— Вон в тот двор убежали.

Городовой решительно положил руку на кобуру и направился туда. Питерцы переглянулись и пошли следом.

Банда в полном сборе обнаружилась возле ретирадника. Атаман, сидя на приступке, с матюками бинтовал ногу тряпкой, остальные стояли кружком.

— Здорово, ребята, — ласково обратился к ним Алексей Николаевич. — Что ж вы как быстро сдернули? А поговорить насчет чаю-сахару?

Самый долговязый сунул было руку в карман зипуна. Лыков хлопнул его по плечу, у бандита подломились ноги, и он упал на колени.

— Вот так и стой, дурак, пока я не разрешу.

— Куда их теперь? — обратился к нему городовой.

— В участок, куда же еще. Будут знать, как нападать на статских советников.

— Кого, простите? — служивый перешел на шепот.

Командированный показал свой билет:

— Статский советник Лыков, Департамент полиции.

Атаман всхлипнул:

— Во влипли…

Сопротивляться больше никто не думал. Городовой послал шедшего мимо парнишку в Первую полицейскую часть. Алексей Николаевич дал гонцу полтинник на извозчика, но тот сунул его за щеку и почесал бегом… Вскоре явился пристав с подмогой, и вся компания отправилась на Троицкий проспект. Там пристав завалил гостей вопросами. Алексей Николаевич хотел в номера и пообещал явиться завтра утром, подписать протокол. Питерцы чуть было не ушли, но им несказанно повезло. Лыков уже направился к выходу мимо стола, на который складывали содержимое карманов задержанных. Вдруг он увидел загадочный цилиндр из черного целлулоида, который отобрали у атамана.

— Что это? — спросил сыщик бандита, беря футляр в руки.

— Сам не знаю, на улице подобрал, — ответил тот, пряча глаза.

Цилиндр был длиной в десять сантиметров и невероятно тяжелый, как будто его отлили из золота. Статский советник развинтил целлулоидный футляр и вытряхнул на ладонь внутренний цилиндр, на вид сделанный из высокопробного серебра. Он поскреб его ногтем и понял, что предмет был только посеребрен, а сам был изготовлен из свинца.

— На улице, говоришь?

Все вокруг замерли и заинтересованно слушали их разговор.

Лыков внимательно разглядывал находку. Свинцовый футляр тоже был завинчен, и он чуть было не открыл его, но вовремя остерегся. Сыщика насторожили цифры, выбитые сбоку: 54,26. Что-то знакомое… Ага! Это же радий, украденный три месяца назад в Москве, из радиологической лечебницы доктора Цыбина! Опасная штука…

— Ты второй футляр не развинчивал?

— Никак нет, — ответил атаман, напрягшись.

Лыков встретился взглядом с приставом:

— Простите, как к вам обращаться?

— Коллежский асессор Иевлев Платон Платонович, пристав Первой части.

— Мне нужно срочно допросить этого человека. Без посторонних.

— Слушаюсь, ваше высокородие. Пожалуйте в мой кабинет, на второй этаж, а я покуда оформлю арестованных.

Поднимаясь по лестнице, Алексей Николаевич напряженно размышлял. Радий — самый дорогой металл в мире. Им интересуются единицы, нужны большие деньги, ученые-химики, свинцовые шкафы для хранения и много чего еще. Имеет место необычное совпадение: полковник фон цу Бреде, торчащий в Мурманске, является промышленником именно радия. Точно ли это совпадение? Пятьдесят четыре целых и двадцать шесть сотых миллиграмма — цифра, выбитая на футляре — означала количество металла в капсуле. Стоимость похищенного, весом с пушинку, составляла почти одиннадцать тысяч рублей. Прошло много времени с момента кражи, преступники до сих пор не обнаружены, радий исчез. Неужели?..

Питерцы по-хозяйски разместились в кабинете пристава, атамана усадили перед собой и стали изучать отобранные у него документы.

— Тит Степанов Хабаев, крестьянин Томской губернии… — прочел Азвестопуло, а сам то и дело косился на шефа. Он явно не понимал, какую рыбу зацепили сыщики. А Лыков уже все решил.

— Из «сахалы»? — спросил он пленника.

— Так точно.

— Отбыл каторгу и поселение? Когда, за какие подвиги?

— В седьмом году еще освободился, вышел в крестьяне, ваше высокородие.

— Я спросил: за что сидел?

— За разбой.

Хабаев выглядел нервным и ждал подвоха. Тем не менее он был поражен, когда статский советник спросил его в лоб:

— Что же ты, честный громила, германцам продался?

— Я… не… а…

— Радий, который нашли у тебя в кармане, ты должен передать пленному германскому офицеру, так?

Бандит чуть не упал со стула:

— Откуда, ваше высокородие?..

Алексей Николаевич понял, что угадал. И нажал еще:

— Кто тебя завербовал, Главанаков?

— Все-то вы знаете…

Год назад Лыков разгромил немецкую шпионскую сеть, которую создал из русских фартовых в Москве и Петрограде бандит по фамилии Главанаков[57]. Многие агенты-изменники были арестованы, но многим удалось скрыться. Видимо, противник имел в столицах резервные кадры. Один из таких предателей, спасшихся от разгрома, сидел сейчас перед Лыковым. И тот продолжил развивать свою догадку:

— Ты приехал сюда с капсулой по их заданию?

Атаман молчал, ожидая, что еще скажет сыщик.

— Зря тянешь резину, я все знаю. Ну?

Азвестопуло по-прежнему ничего не понимал, но решил подыграть:

— Не дошло, драный ты шайтан? Это же Лыков, тот самый. Для него нет тайн.

Тогда статский советник взял Хабаева за ворот, притянул к себе и процедил сквозь зубы:

— Германский офицер должен приехать в Архангельск днями. Потом отправится на Мурман. Зовут Аусзеер. Ты должен был отдать капсулу ему.

Атаман крикнул в отчаянии:

— Все, все вы знаете!

И начал наконец признаваться.

Первым делом Хабаев подтвердил, что капсулу с радием ему передал в Петрограде рижский немец по фамилии Бронфенбренер. Тот самый, что неудачно нанял двух дергачей убить Лыкова с Азвестопуло… Это случилось полмесяца назад. Атаман получил за это пятьдесят рублей, поселился в Архангельске и стал ждать своих товарищей, с которыми вместе сидел на каторге, а потом строил Амурскую дорогу.

— Как бы ты отыскал офицера?

— Телеграмму дадут на мое имя, во Вторую почтовую контору, до востребования. Там есть чиновник, зовут Макар Инкин, он следит за теми телеграммами. Депеша придет, когда эшелон с пленными высадится в городе. В ней будут слова «товар на месте». Вроде как торговая телеграмма.

— Ну, приехал Аусзеер. Однако его охраняет конвой!

— К черту тот конвой, — ухмыльнулся бандит. — Я приду туда с кожей для подошвы, покажу караульному: вот, хочу предложить немчуре. Пусти, дам тебе за это двугривенный. И он пустит.

— Но его еще надо отыскать в бараках. Там их несколько тысяч высадится.

— Офицеров держат отдельно. Я уж все высмотрел… Среди бараков Мурманской железной дороги на Быку есть один английской сборки, с удобствами. Там и будет тот Аусзеер. Но сам я его видеть не должен, а отдам посылку служителю барака по фамилии Трукса. Который и вручит. Трукса даст мне за услугу еще пять снегирей[58]. Если вдруг служителя нету, только тогда я ищу германца и имею дело с ним.

Лыков помолчал с минуту, раздумывая, потом приказал:

— Выйди и постой снаружи, я тебя позову. Не вздумай убежать — поймаю и башку оторву.

— Про это нам хорошо известно… — пробормотал горе-шпион и выскользнул за дверь.

Тотчас же помощник вцепился в шефа:

— Я ничего не понял! Расшифруйте.

— Сергей, мы поймали золотую рыбку. Случайно.

— А можно так, чтобы даже я, малахольный, проникся?

— Я забыл тебе сказать, что полковник фон цу Бреде не просто штаб-офицер и приятель кайзера, а еще и крупный промышленник. И занимается он радием.

Грек обиженно спросил:

— Ну и что? В огороде бузина, в Киеве дядька. Мы поймали фартового, нашли у него какую-то хреновину… При чем тут Бреде? А вы еще назвали Титу две фамилии: Главанакова и Аусзеера. Какая между ними всеми связь?

— Три месяца назад в Москве из лечебницы доктора Цыбина украли пятьдесят четыре миллиграмма радия. Вот он, у меня в руках.

— Пятьдесят четыре миллиграмма — это сколько?

— Не знаешь десятичную систему? — издевательски осведомился шеф. — Ну, хорошо, поясню неучу. Золотник тебе знаком. Он состоит из девяноста шести долей. Одна доля равна четыре целых четыре сотых миллиграмма. Значит, в капсуле двенадцать долей радия. Одна восьмая русского золотника. А стоят они десять тысяч пятьсот пятьдесят рублей.

Азвестопуло выпучил глаза, взял свинцовый футляр и хотел его развинтить. Шеф остановил его:

— Не вздумай! Опасно, можешь заболеть. У Марии Кюри, говорят, все руки в язвах.

— Не знаю никакую Кюри, — продолжил капризничать помощник, но радий вернул на стол. — Поехали дальше. В Москве поперли эту штуку, цена ей десять с лишним косых. Соедините наконец вашу байку в одну логическую цепь.

— В Москве поперли радий. Которым во всем мире в промышленных масштабах интересуются единицы. Когда я вспомнил, что фон цу Бреде один из них, то подумал: а вдруг это хотят переслать ему?

— Кто? Германские шпионы? С какой стати?

Лыков начал терять терпение:

— Вспомни Главанакова: он и шпион, и фартовый одновременно. Жулики в Первопрестольной обокрали лечебницу, а товар продать не сумели. Мало вокруг желающих купить радий, да еще задорого. У меня прямо в секунду сложилось все это в голове, как ты выразился, в одну логическую цепь. Ведь покушаться на нас германцы тоже наняли бандитов! Они используют русский уголовный элемент в своих целях. И до резидента дошли сведения, что деловики имеют на руках радий и готовы его отдать за копейки. Вот и поехал посыльный от московских блатных к полковнику. На Мурман его не зовут, предложили сдать товар проезжему шпиону, который и передаст капсулу Бреде. А тот убежит с ней в Фатерланд. Купит у жуликов за сто рублей то, что стоит десять тысяч.

— Понял! — обрадовался коллежский асессор. — Вот удача, вот золотая рыбка! А все я, я так ловко стрельнул Титу под ноги, что вся история и открылась.

— Да, ты молодец, — поддержал помощника шеф. — Мальё[59], как говорят наши подопечные. Теперь осталось распорядиться удачей сполна. Мы знаем фамилию германского агента в офицерском бараке для военнопленных: Трукса. Возможно, именно он передаст капитану Аусзееру график конвоев. А может, кто другой. Но этого мы уже вычислили. Пусть Тит Хабаев вручит ему радий, пусть тот попадет к полковнику и отправится с ним в Германию, мне не жалко. Для их разведки это будет лучшим доказательством, что операция прошла успешно и график конвоев, стало быть, подлинный. Никто не поверит, что русская разведка подарила немецкой такую ценность, как двенадцать долей радия!

— А начальство нам потом не предъявит? — усомнился Сергей.

— Оно не узнает. А по мне, пятьдесят пять тысяч жизней, что стоят на кону, важнее пятидесяти четырех миллиграммов этого металла.

Лыков стукнул себя кулаком по колену, как раньше это делал его покойный учитель Павел Афанасьевич Благово:

— Понимаешь теперь? Зови Хабаева, будем ставить ему задание.

Сыщики с двух сторон зажали фартового и начали его прессовать:

— За вооруженное нападение в местности, объявленной на военном положении, полагается каторга. А ты еще напал на служивых людей, тут вообще журавля можно словить[60]. И плюс шпионаж. Есть только одна возможность спастись — сотрудничать с полицией и контрразведкой. Это понятно? Тогда запоминай. От этого твоя жизнь зависит!

Уговаривать атамана долго не пришлось. Его отделили от банды и отвезли в ГЖУ, где передали ротмистру Фридовскому. Расставаясь с Титом, Лыков спохватился:

— Погодь! Налетел на нас ты тоже по заданию германской разведки? Тебе поручили нас зарезать?

— Никак нет, ваше высокородие. Сами намылились. Видим, идут двое по темноте и никого не опасаются. Обидно нам стало…

Фридовский сидел на службе допоздна и удачно оказался на месте. Ротмистр выслушал план сыщиков, согласился помогать и секрет насчет радия сохранить в тайне от Петрограда. А бандита-шпиона пока упрятать в камеру временного содержания при управлении.

Лыков спросил:

— Александр Михайлович, а ваши люди филировали нас с Сергеем Маноловичем? Если германские агенты следили за нами и видели арест Хабаева, вся наша идея насмарку.

Но Фридовский успокоил сыщиков:

— Вас действительно выслеживали, но только до возвращения в гостиницу. Потом они постояли минут сорок, заскучали и ушли.

— Повезло. А кто водил? Опять люди из Соединенного транспортного акционерного общества, которое хотело нас зарезать?

— Нет, на этот раз другие, из торгового дома «Книп и Вернер».

— Что за лавочка?

— Рижская фирма, перебралась сюда во время эвакуации прибалтийских губерний, — пояснил жандарм. — Они были у меня на подозрении, и сейчас вина рижан подтвердилась.

— Сколько же шпионов в Архангельске?! — патетически воскликнул Азвестопуло. — Тьмы и тьмы. Уже две конторы мы с Лыковым засветили, и, поди, не все?

— Боюсь, что так и есть. Ну, до завтра?

Фридовский зевнул во весь рот и посмотрел на часы.

— Приходите попозже, к десяти, я хоть высплюсь.

— До завтра!

Уже в номере, раздеваясь, шеф сказал помощнику:

— А вообще нам сегодня дважды повезло. Во-первых, мы нашли радий и с ним — помощника шпионов. А во-вторых, остались живы. Бывшие сахалинцы не решились нас зарезать, надеялись, что мы испугаемся и сами им все отдадим без боя. Если бы на их месте оказались настоящие гайменники, что бы мы сделали вдвоем против шести ножей?