Лыков с Азвестопуло взяли в департаменте легковой самоход и отправились по инстанциям. Начали они с Российского Общества Красного Креста — РОКК. Именно при нем было создано Центральное бюро о военнопленных. Сыщики прикатили на Инженерную улицу, дом 4, и поднялись по неметеной лестнице на второй этаж. В приемной они увидели симпатичную пишбарышню[32], ловко барабанившую изящными пальчиками по клавишам ремингтона. Сергей фамильярно ей подмигнул и шепнул шефу:

— Какая демимордочка![33]

— Что вам угодно, господа? — деловито осведомилась секретарша. После мобилизации на войну большого количества мужчин секретарские должности все чаще занимали особы женского пола.

— Нам бы кого-нибудь из чиновников, ответить на вопросы по делам военнопленных, — веско заявил Лыков.

— На месте господин Тертышников, начальник отделения по взаимодействию с организациями Красного Креста Центральных держав.

— То, что нужно. Отведите нас к нему.

— Прошу прощения, а как вас представить?

Статский советник подал свой открытый лист, подписанный генерал-адъютантом Алексеевым. Барышня, увидев росчерк наштаверха, изменилась в лице и убежала с бумагой в один из кабинетов. Через секунду оттуда вышел господин с лихими военными усами, но в партикулярной тройке:

— Тертышников Киприан Самойлович, весь к вашим услугам. Прошу ко мне.

Гости расселись через стол с хозяином, и тот спросил:

— Что желает знать Департамент полиции?

— Нам с коллежским асессором Азвестопуло поручено Царской Ставкой разобраться с ситуацией на строительстве Мурманской железной дороги.

Краснокрестец сразу помрачнел:

— М-да…

— Там действительно так плохо?

— Хуже трудно себе представить, честно говоря… Но какие именно сведения вас интересуют?

— Условия содержания германских военнопленных.

— Именно германских? Австро-венгерские, турецкие и болгарские не требуются?

Азвестопуло оживился:

— А что, у нас и болгары в полоне сидят?

— Да, примерно полторы тысячи. Их захватили на Салоникском фронте.

— А…

Лыков пресек начавшуюся болтовню:

— Начните, пожалуйста, с азов. Какими актами регулируется положение военнопленных?

— Указом государя императора от октября тысяча девятьсот четырнадцатого года, когда впервые появилась эта категория иностранноподданных. Указ утвердил «Положение о военнопленных». Там, в частности, было сказано, что с законными защитниками своего отечества следует обращаться человеколюбиво. Но ни одна из воюющих держав реально подобных обязательств не выполняет.

— Почему, Киприан Самойлович?

Чиновник развел руками:

— Сами посудите. Австро-венгерская армия одна поставила нам два миллиона сто четыре тысячи нахлебников. Как их прокормить и обустроить? Никакой казны не хватит. А добавьте германцев и тех же турок?

— Понятно. Что еще не выполняется из благих пожеланий указа?

— Много чего. Например, Положение говорит, что работы, к которым привлечены военнопленные, не должны быть изнурительны.

Полицейские переглянулись и только покачали головами. Тертышников продолжил загибать пальцы:

— Работы эти не должны иметь никакого отношения к военным действиям. Сами понимаете, Мурманскстройка вряд ли подходит под такое утверждение. Насчет изнурения: время труда регламентируется Законом от тысяча восемьсот девяносто седьмого года. Там сказано, что в летние месяцы это одиннадцать с половиной часов в сутки с двумя перерывами: завтрак — тридцать минут, и обед — полтора часа. Весной и осенью трудятся по десять с половиной часов, зимой по девять. А нормы выработки определяются «Урочным положением» аж от тысячи восемьсот сорок третьего года! Еще при Николае Первом написанном… Ну и… имеют место злоупотребления от устаревших правовых актов. На прокладке упомянутой вами дороги пленные работают круглосуточно, так как начальство очень их торопит. Во время полярной ночи зажигают костры.

— А как там обстоит дело с провиантом? — задал очередной вопрос статский советник.

— В марте этого года наконец-то определили нормы кормового довольствия для рабочих, то есть для привлекаемых к труду пленных нижних чинов. Угодно заслушать?

Чиновник выложил на стол папку.

— Угодно, — подал реплику Азвестопуло.

— Ага. Вот, извольте. Хлеба белого и черного полагается два с половиной фунта в сутки. Реально, конечно, белого там нет совсем, только черный… Крупы — двадцать четыре золотника, приварочного довольствия в виде баранины, свинины или рыбы — фунт с четвертью, соли одиннадцать золотников, овощей свежих шестьдесят золотников, а если сушеных, то четыре. Перца полагается одна шестнадцатая золотника, масла или сала — пять, подболточной муки четыре, чаю одна вторая и сахару шесть золотников[34]. Должен отметить, что начальники работ имеют право в случае необходимости увеличивать дачу, но не превышая при этом норм для контрактных рабочих.

— А когда возникает такая необходимость? — поинтересовались сыщики.

— Когда люди слабосильные, или больные, или призваны на сверхурочные работы.

Алексей Николаевич подбросил вопрос, который сильно его интересовал, намного больше, чем нормы выдачи подболточной муки:

— Говорят, на Мурманскстройке кроме нижних чинов есть еще и пленные офицеры?

— Есть, — подтвердил чиновник. — Восемь или девять, точными данными Красный Крест не располагает. Среди них имеется даже один полковник!

— А как они там оказались? Ведь Гаагская конвенция запрещает использовать офицеров на принудительных работах.

— Принудительно и впрямь нельзя, но эти люди вызвались добровольно. Раньше возникали конфликты между конвоем и пленными, дело доходило до мер физического воздействия. Пошли жалобы в Международный Красный Крест, Россия получала упреки. Тогда Военное министерство и разрешило Управлению строительства дороги привлекать желающих офицеров в качестве помощников начальников конвойных команд. И после этого конфликты прекратились.

— А офицерам тоже выдают баранину, перец и чайное довольствие по нормам?

— Нет, господин статский советник, они подпадают под другое Положение, от тысяча восемьсот девяносто девятого года. Штаб- и обер-офицерам вместо кормового довольствия полагается денежное: первым девятьсот рублей в год, а вторым шестьсот[35]. Генералам и адмиралам установлено содержание полторы тысячи рублей. Правда, ни одного германского генерала или адмирала в русском плену пока нет.

— Вдруг попадется какой, — подхватил Азвестопуло. — Поймают дурака в лампасах, а у нас уже и нормы денежного содержания для него прописаны! А уж когда мы возьмем Берлин…

— Последний вопрос, Киприан Самойлович, и мы уйдем, — прервал зубоскальство помощника Лыков. — Какова смертность военнопленных на Мурманскстройке?

Тертышников смутился:

— Это лучше спросить в Управлении строительства, они точно знают. А мы как Красный Крест такими цифрами не располагаем.

— И не пытались располагать? — жестко спросил Алексей Николаевич. — Их там, как мы слышали, прямо в насыпь закапывают. И рельсы сверху кладут.

— М-м… начальство не ставило передо мной такой задачи…

— Понятно, — Лыков поднялся со стула и протянул чиновнику руку. — Благодарю за содействие. Честь имею!

Сыщики вышли на панель. Сергей хотел что-то сказать шефу, но вдруг мимо них в парадное зашли двое мужчин в летних пыльниках, из-под которых высовывались незнакомые серые мундиры. Незнакомцы тихо переговаривались между собой по-немецки!

— Это же наши клиенты, — опешил грек. — Дойче официрен, сукины дети! И спокойно гуляют по столице без конвоя. Как у вас с языком Шиллера и Гёте?

— Поляки бы сказали, что знание немецкого языка у меня кельнерское[36]. Пиво заказать могу. А что?

— Пойдемте обратно и схватим их за тазобедренный сустав: кто такие, почему без надзора?

Сыщики вернулись в присутствие и взяли в оборот швейцара: куда делись те двое, что сейчас вошли, и часто ли тут обретаются подобные личности? Дядя начал что-то объяснять, как вдруг Алексей Николаевич увидел сквозь стекло двери знакомую фигуру. Филер Петроградского охранного отделения топтался у входа. Лыков за рукав вывел помощника на улицу:

— Здорово, Урюпкин!

— Здравия желаю, ваше высокородие!

— Ты не тех ли двух германских офицериков пасешь?

— Так точно. Один-то не офицер, а военный врач, а второй, точно, лейтенант фон Бреннер. Сдернули господа из Барнаула, из лагеря, и второй день гуляют по Петрограду. Вчера заходили в шведское посольство, и откуда-то у них после этого появились деньги.

— Ясное дело, откуда, — завелся Азвестопуло. — Завтра и паспорта появятся, шведские. И сядут они на поезд Петроград — Стокгольм…

— Не сядут теперь, — успокоил его статский советник. — Видишь, Урюпкин за ними присматривает. Не все еще сгнило в системе.

Сыщики сели в поджидавший их «Адлер» и отправились на Гагаринскую улицу. Вдруг, когда они проезжали мимо Соляного городка, шофер, запасный ефрейтор Быкадоров, сказал Лыкову:

— За нами следует какой-то мотор.

— Ну и что? — не понял Алексей Николаевич.

— Он увязался еще по пути в Красный Крест.

Лыков обернулся:

— Это вон тот черный, с серебристым радиатором?

— Да, модель «Оверланд».

Статский советник покосился на Сергея:

— Кто это может быть?

— Например, германцы, которые обиделись на нас за потопленную подводную лодку.

— Никто еще не доказал, что она утонула. Ушла в глубину, только ее и видели.

— Но складочное место мы с вами разорили, — напомнил Азвестопуло. — Они могли затаить обиду и на это.

— Двух чиновников Департамента полиции в Петрограде преследуют германские шпионы? Бред.

— А давайте у них спросим, — предложил коллежский асессор.

— Мы спросим, — с угрозой в голосе заявил Лыков. — Мы сейчас так спросим!

Авто остановилось у входа в Управление строительства дороги.

— Бакадоров, ты при оружии?

— Никак нет, ваше высокородие. Я же дома!

— Вот, возьми мой браунинг и будь наготове. Когда начнется, беги к «Оверланду» и помоги нам.

— Слушаюсь.

Сыщики выбрались из мотора и зашли в подъезд. Алексей Николаевич поманил швейцара:

— Полиция. Где здесь другой выход?

— Вон по тому коридорчику и направо до конца, вашескородие.

— Куда ведет, во двор?

— Ага, а там калитка на улицу.

Департаментские торопливо зашагали в указанном направлении, статский советник зло раздувал ноздри. Они выбрались на Гагаринскую. Подозрительная машина оказалась прямо перед ними. Лыков распахнул заднюю дверь и рявкнул:

— Кто такие? Чего надо?

И полез внутрь. Сидевший там человек, обладатель широченных плеч, сначала растерялся, но быстро нашелся. Он цапнул сыщика за шею, дернул на себя так, что только ноги остались на улице, и принялся душить. Хват был столь сильный, что у чиновника особых поручений потемнело в глазах. Но и он думал не долго: обнял противника за плечи, уперся и стал извлекать его наружу. Тут же его взял за воротник второй из сидевших на заднем сиденье, и энергично потянул в машину.

Дело приняло дурной оборот: два крепких парня затаскивали статского советника в «Оверланд». Если получится, шофер даст газ и увезет пленника на край города, где его прирежут. Но раздались крики с другой стороны: Азвестопуло напал на водителя и стал охаживать его рукояткой пистолета по голове. А Лыков собрал все силы, ухватил плечистого под мышки, уперся коленом, рывком выдернул противника наружу и швырнул себе под ноги. Раз! Дюжий незнакомец получил сверху удар в темя и распластался на тротуаре. А подоспевший Быкадоров пинками выкинул следом и второго. Третьего с разбитой в кровь головой присоединил к пленникам Азвестопуло. Победа…

Лыков стоял, тяжело дыша и приходя в себя, а сам разглядывал обидчиков. Указал на здоровяка помощнику:

— Это Сила Силыч, судя по приметам. Второго не знаю, а шофер по наружности немец.

— Какой еще Сила Силыч? — недоуменно воскликнул грек.

— Эх ты, телепень![37] Надо внимательнее читать разыскные формуляры. Перед тобой налетчик Руфин Зачепа, самый сильный фартовый из тех, что находятся в циркулярном розыске. И впрямь дюжий юноша, чуть меня не придушил.

— Ах он, гад! — Азвестопуло пнул налетчика каблуком в лицо так, что голова мотнулась в сторону.

— Не бей, он без сознания.

Сергей стал ругаться на родном языке. Лыков был вынужден остановить его:

— Перестань сквернохульничать.

— Нет такого слова, а говорят: сквернословить.

— У Гоголя в «Шинели» есть.

— Так он когда жил?! Архаизм!

Два сыщика препирались, Быкадоров в недоумении слушал их диалог, а пленники тем временем пришли в себя. Статский советник внимательно рассмотрел второго и ткнул в него пальцем:

— Кажись… кажись, это Мотька Реалист, по паспорту Матвей Буланкин, по профессии взломщик. Но я не уверен.

Лежа на тротуаре, фартовый подтвердил писклявым голосом:

— Да, я Мотька.

— Вот! — обрадовался Алексей Николаевич. — Не голова у меня, а правительствующий Сенат!

Коллежский советник нагнулся над Мотькой:

— Вы чего, дураки, за нами ездили?

— Вот он нас нанял, — указал на шофера взломщик. — Проследить и затем взять в ножи.

— Немец?

— Как есть немчура, а от денег у него карманы рвутся, вот мы и соблазнились.

— Мотька, — удивился статский советник, — ведь и ты, и Сила Силыч не убийцы. Сила дергач[38], а ты вообще по столёвской части[39]. Как же вы подписались на мокрое дело, а немец вам поверил? Убить Лыкова дело трудное, вам явно не по зубам.

— А мы того… выдали себя за гайменников[40]. Состроили страхолюдные рожи, «михель» и купился. Деньги шибко нужны, куда было деваться?

И добавил осторожно:

— А вы Лыков? Тот самый?

Шофер слушал и скрипел зубами. Назваться он отказался и документов при себе не имел.

Алексей Николаевич зашел в управление дороги, телефонировал в Департамент полиции и вызвал дежурную команду. Через четверть часа фартовых и неизвестного отправили на опознание в ПСП[41]. Лыков пообещал Кирпичникову[42] заехать через два часа и решить, что делать с арестованными. Нападение на полицейских в высоких чинах — не шутки, за это полагаются арестантские роты. Но еще интереснее было, кто и зачем подослал блатных убить двух сыскарей. Однако отвлекаться на лжемокрушников было некогда. Требовалось быстро собрать необходимые справки и выезжать в Архангельск.

Полное название учреждения на Гагаринской, которое они посетили, звучало длинно: Управление по сооружению железнодорожной линии Петрозаводск — Сорока и Мурманской железной дороги. Руководящий непосредственно стройкой инженер Горячковский жил постоянно на Мурмане, а здесь сидел второстепенный технический персонал. Департаментские наудачу спросили, кто сейчас свободен, и их провели к столоначальнику Поташнику. Седовласый еврей, маленький, печальный, даже обрадовался посетителям:

— Наконец-то кто-то кроме Министерства путей сообщения заинтересовался этим вопросом. Ведь там творится какой-то адский сумбур. Они хоть и враги, но все же люди. А мы их вгоняем в гроб не со зла, а словно бы нечаянно, по глупости.

— Много уже вогнали? — задал первый вопрос статский советник.

— Кто же вам ответит честно? Знаю лишь, что счет покойникам идет на сотни. А еще цинга. Некоторые формально еще живые, но, когда вы доедете до Сороки или Кандалакши, уже отдадут концы.

Столоначальник смотрел на сыщиков, словно хотел им сказать: вмешайтесь, спасите несчастных пленных!

— Мы попробуем что-то сделать, — буркнул Алексей Николаевич. — А вы помогите нам разобраться, что там за порядки такие. Вроде бы не в русском обычае бить лежачих. Дайте для начала общую картину: сколько нагнали пленных, каких национальностей, когда, наконец, дорогу построят…

— Насчет национальностей сказать трудно, их регистрируют чаще по вероисповеданию. Вас кто именно интересует?

— Исключительно германцы.

— Понял.

Поташник зашелестел бумажками и начал вводить сыщиков в курс дела.

— Германцы сдаются в плен хуже всех, поэтому их немного. Первые прибыли еще в прошлом году. Их уже почти не осталось…

— Умерли? Неужели все?

— Большую часть отправили обратно в сибирские лагеря для рекреации. Цинга и непосильный труд сделали их практически нетрудоспособными. Некоторые умерли, примерно семь десятых процента. А некоторые сбежали.

— Много бегут? — оживился скучающий Азвестопуло.

— На сегодняшний день двести сорок три человека. Отдельные, правда, вернулись. Не сумели дойти до границы, истощились и явились с повинной обратно. Но те, кто дошел, сильно подпортили нам репутацию.

— Кому нам?

— Российской империи, — с вызовом ответил еврей.

— Прошу пояснить, — подчеркнуто корректно попросил Лыков.

— Извольте. Когда в Германии стало известно о тех ужасных условиях, которые сложились на Мурманскстройке, поднялся международный скандал. Кайзер приказал ответить репрессиями против русских пленных, в первую очередь офицеров. Пятьсот из них были перемещены в болотистую местность близ города Штрёэн, это в Вестфалии. Их лишили офицерских привилегий и пригрозили запретить переписку с домом и получение посылок. Когда об этом сообщили нашему государю, тот велел ответить тем же. И пятьсот уже германских офицеров поместили в штрафной лагерь Тоцкое, печально известный эпидемиями сыпного тифа. Неизвестно, как далеко может зайти это взаимное озлобление, но дипломаты начали переговоры друг с другом. Все надеются, что два государя отменят глупые прижимы и пленные вернутся в первоначальное состояние. Но пока не вернулись.

— А германцы, что строят дорогу, продолжат умирать? Или о смягчении там условий дипломаты тоже договорились?

— Вроде бы да, — ответил Поташник. — Ходят разговоры, что наверху принято решение не злить больше кайзера, а быстренько достроить дорогу и всех выживших пленных вернуть в лагеря. К Новому году на Мурмане якобы не останется ни одного германца.

Сыщики переглянулись: успеют ли они завершить к этому времени свою операцию? Алексей Николаевич раскрыл блокнот:

— Сколько их там сейчас?

— По отчету вчерашнего дня, пять тысяч сто сорок человек, из них девять офицеров.

Департаментские встали:

— Спасибо за беседу, честь имеем!

Закончив с расспросами разных ответственных лиц, сыщики поехали на Офицерскую улицу в ПСП.

Аркадий Аркадиевич Кирпичников возглавил столичную сыскную полицию в марте 1916 года и имел невысокий чин коллежского асессора. Он сменил знаменитого Филиппова, который был действительным статским советником и весьма авторитетным человеком. Владимир Гаврилович руководил сыском двенадцать лет! Кирпичников, пришедший на его должность из далекой Пензы, конечно, не мог полноценно заменить такого выдающегося специалиста. Ему было трудно, да еще война смешала карты. Город наполнили беженцы, дезертиры заселили окраины, часть полицейских была призвана под ружье. Лыков понимал сложное положение новичка и, как мог, помогал ему. Поэтому Аркадий Аркадиевич принял департаментских сразу.

— Господа, мы их рассадили порознь и без вас не допрашивали. Правильно сделали?

— Правильно. Мы с Сергеем Маноловичем подозреваем, что ребят подбили германские агенты с целью отомстить за прошлое дело. Если так, передадите их в контрразведку, пусть там с ними валандаются. У вас, поди, своих дел хватает.

Коллежский асессор, услышав это, обрадовался: забот у него действительно имелось выше крыши. Однако вызванный на допрос Зачепа озадачил сыщиков. Он подтвердил, не думая запираться, что подрядился с неизвестным ему немцем проследить за двумя фараонами, а потом подкрасться и убить их. За эдакий подвиг «михель» обещал ему и Мотьке Реалисту по двести рублей, из которых по сотне выдал в качестве задатка. Однако никакого покушения фартовые делать не собирались. Они задумали последить за авто, которое филировал германец, а потом… ограбить его самого. Отобрать все деньги, что найдут (а лопатник[43] у нанимателя был толстый), накостылять по шее и убежать. Пусть потом ищет их в миллионном Петрограде…

Все бы так и случилось, если бы Лыков не напал на них первый, да еще и применил силу. Теперь выходило, что двое темных людей всего-навсего катались вслед за департаментскими на машине, а их схватили и помяли. Не пришлось бы еще и извиняться перед блатными ребятами…

Продолжая сомневаться, Алексей Николаевич вызвал на допрос Буланкина, и тот слово в слово повторил рассказ подельника. Новенькие банкноты в сто рублей были обнаружены у обоих при обыске и подтверждали показания. Мотька при этом жаловался на ссадину на спине, полученную во время свалки, а Сила Силыч постоянно ощупывал на голове большую гематому. Выходило ни то ни сё: вместо героического ареста преступников полицейские отлупили неповинных людей. Конечно, они в розыске и сядут обратно за решетку, но… Никто всерьез на Лыкова с Азвестопуло не покушался, а они превысили власть.

В конце концов статский советник усадил фартовых перед собой и душевно сказал:

— Похоже, мы погорячились. Но ведь вы дали повод: повисли у государевых людей на хвосте!

— Мы понимаем, — закивали дергачи. — Война, а тут еще германец…

— Именно! Формально считать, вы продались шпионам! И обещали зарезать двух чинов полиции. Нехорошо…

— Но мы же обмишурить их хотели, ваше высокородие! Пообещать и не сделать.

— А как ты докажешь это в контрразведке, Сила Силыч? Германец-шоффер с обиды за измену оговорит вас, и кранты!

Богатырь сник:

— Че делать-то, ваше высокородие? Прель-стились деньгами, а сейчас нам шибеница[44]? Да еще на Лыкова напасть… Кабы я знал, что вас хочет наказать германец, Лексея Николаича, я бы его самого придушил! Нешто смертельная казнь нам?

— По законам военного времени по головке не погладят, — уклончиво ответил Азвестопуло. А шеф добавил:

— Как пошлют боярку караулить[45], станешь локти кусать, а поздно!

Фартовые подавленно молчали, прокручивая в голове страшные последствия своего легкомыслия. Лыкову стало их жалко, и он смягчил тон:

— Ладно. Хоть вы и поступили, как долдоны, я вас прощаю. Вижу, что не врете…

— Ей-ей не врем, хотели лишь словчить малость!

— Значит, так. Я человек не злой…

— Все блатные об вас уважительно говорят! — взвыли горе-покусители.

— …и не буду предъявлять обвинения в шпионаже. Сейчас дадите показания следователю про то, как вас германский агент вербовал на террор, и езжайте в домзак отбывать за прежде содеянное. Там вологодки[46] жирные, по пяти на фунт! Когда будет над шпионом суд, дадите показания под присягой.

— Век на вас молиться будем, ваше высокородие! Точно по тюрьмам звонят, что Лыков человек справедливый!

Вдруг Сила Силыч спросил:

— А деньги, по сотне, что мы заработали, не отберут?

Статский советник на секунду замялся, потом полез в карман и вынул бумажник:

— Именно эти билеты останутся в полиции как вещественное доказательство попытки подкупа. Но вот вам от меня такие же за проявленный патриотизм. Благодаря вам был пойман крупный германский шпион!

Фартовые зарделись и пошли писать показания. А сыщики вышли на панель и пешком направились к Львиному мостику. Азвестопуло давился от смеха. Шеф взял его за пуговицу и сказал:

— Ты после Колымы богач, поэтому с тебя сто рублей.

— Но…

— А если бы они жалобу подали в прокурорский надзор?

Грек взъерепенился:

— На кого, на Лыкова? О котором во всех тюрьмах звонят, что он справедливый?

— Но я Силе Силычу циферблат[47] испортил.

— Так ему и надо! — одобрил помощник.

Шеф не унимался:

— Люди деньги заработали, так просто они бы от такой суммы не отказались.

— Еще как бы отказались. Иначе — на виселицу. Скажите честно, что стало вам их жалко.

— Пусть так, жалко стало, да.

— Почему я должен платить за вашу жалость? Ушли бы они и без денег, довольные, что легко отделались.

— То есть ты отказываешься возвращать мне свою долю? Эх… Воспитываешь из тебя порядочного человека, воспитываешь, а потом — раз! — и все без толку.

Азвестопуло надулся, вынул из кармана деньги, сунул их в руку начальству и быстрым шагом двинулся к бирже извозчиков. Лыков любовно разгладил «катеньку»[48], убрал в бумажник и крикнул в спину помощнику:

— Я на Знаменскую, сдам им шпиона.

Грек даже не обернулся.

Алексей Николаевич ухмыльнулся и поплелся следом. Шеф и помощник сели в разные пролетки и уехали каждый в свою сторону.

Статский советник ввалился на Знаменскую, 32, в контрразведывательное отделение штаба Петроградского военного округа на театре военных действий. Он пошел по комнатам, пожимая руки офицерам. Лыков знал тут всех, начиная с посыльного. Но сегодня сыщика интересовал только полковник Продан, исполняющий обязанности начальника отделения. Игорь Алексеевич был давним его приятелем, статского советника и полковника связывали общие дознания.

Приятели обнялись, Лыков потребовал чаю. Получив стакан, спросил у хозяина кабинета:

— Шоффера к тебе прислали?

— Которому твой Серега голову разбил? Прислали.

— Допросить успели?

— Успели, но нельзя сказать, чтобы с успехом.

Продан раскрыл папку, лежащую на столе:

— Личность установить смогли. Звать твоего обидчика Макс Бронфенбренер. Рижский немец, эвакуант. Российский подданный, окончил политехникум, от воинской повинности освобожден по причине плоскостопия. Служил в Рижском порту сметчиком, потом поступил экспедитором в Соединенное транспортное акционерное общество. После оставления нами Риги общество перенесло свои операции в Архангельск.

— Что это за общество?

— Весьма любопытное, Алексей Николаич. В числе служащих только один православный, некий Горанский, на мелкой должности. Еще русские мальчик и женщина-прислуга. Прочие имеют такие фамилии: Экке, Клейн, Реннквист, Раабе, Шульц, Грундман, Таммеот. Жители прибалтийских губерний, не то немцы, не то латыши, хрен разберешь…

— В такой компании шпиону легко затеряться.

— И не выдадут, — подхватил полковник.

— Погоди, — остановил его сыщик. — Так мой обидчик из Архангельска сюда приехал? А кто его отпустил в военное время? Там сейчас наплыв грузов, портовые служащие ночами не спят.

— При нем нашли командировочное предписание. Вроде подлинное… Вызван в Министерство промышленности и торговли насчет доставки материалов для возведения новых причальных приспособлений. Хозяйство расширяют, идет большое строительство. На территории морского торгового порта и вокруг него образовали пять военно-грузовых районов. Глубины на фарватерах довели до семи целых четырех десятых метра. Усилили перегрузочную технику. Архангельск сейчас — главные торговые ворота империи! Екатерининскую гавань хотят тоже толкнуть, которая не замерзает, но покуда она отстает. Тянут на Мурман железную дорогу, пленных нагнали страсть, однако условия очень трудные, сроки постоянно срываются.

Игорь Алексеевич взялся за свой стакан с чаем и покосился на гостя. Тот задумчиво сказал:

— Я собираюсь в Архангельск согласно распоряжению Алексеева. А сюда приезжает человек именно оттуда, чтобы меня убить. Возможно ли такое совпадение?

— Таких совпадений, Алексей Николаич, не бывает.

— Вот и я так же считаю. Плохо дело. Откуда германцы узнали о моей командировке к Белому морю?

Контрразведчик смотрел на сыщика сочувственно:

— Во что ты опять вляпался?

— На Черном море разорил их складочное место, куда они диверсантов высаживали с подводных лодок. Не иначе, ребята обиделись.

— А в Архангельск зачем едешь?

— Не столько туда, сколько на Мурман. Пленные бегут как тараканы, скоро некому станет дорогу строить.

Продан недоверчиво хмыкнул:

— С каких пор Департамент полиции занялся пленными? Ну, не хочешь говорить, не надо. А пленные действительно бегут, счет уже идет на сотни. И как ты их остановишь? Натянешь колючую проволоку вдоль всей границы с Норвегией? Так они через Финляндию драпанут.

Опытный офицер понимал, что его приятель недоговаривает. Но и не очень настаивал узнать правду. Меньше знаешь — лучше спишь…

— Кто на Мурмане занимается контрразведкой? Архангельское ГЖУ?

Продан покачал головой:

— Они только собираются открыть жандармский пункт в тех местах. Слышал? Решено преобразовать поселок в Семеновской бухте, который соединит морские перевозки с железнодорожными, в город. Даже название Трепов[49] уже придумал: Романов-на-Мурмане. Будет город, будет и жандармский пункт. А пока шпионов на берегах Кольского залива ловит исправник Александровского уезда Рудаков.

— В единственном числе?

— Не совсем так, Алексей Николаевич. Есть еще «чугунки»[50]. Рельсы в поселке уже имеются, и, хотя до Петрозаводска они еще не проведены, Петроградское ЖПУЖД[51] учредило там свой пункт. Небольшой, пять унтер-офицеров и поручик Изжогин. Но хоть что-то.

— А вы там разве не представлены? Русский Север чуть не весь объявлен на военном положении, и нет военной контрразведки?

— На бумаге она существует, — сдержанно ответил полковник. — Так и называется: Беломорское контрразведывательное отделение. Подчиняется штабу Шестой армии Северного фронта, находится в Архангельске. И начальник имеется, штабс-капитан Петров. Только в штате у него полтора писаря и никого более. Какой от него толк? Лучше обратись к «чугункам».

Лыков понял, что его беготня по инстанциям сегодня продолжится. Надо идти к очередному полковнику — Запасову. Дмитрий Иннокентьевич уже год, как возглавлял столичное управление железнодорожной полиции. ЖПУЖД занималось контрразведкой по всем дорогам, включая полосу отчуждения. Имело свою агентуру, вело дознания, руководило охраной военнопленных. Азвестопуло называл Запасова «любимый жандарм Лыкова». Что ж, первая хорошая новость за сегодняшний день. Дмитрий Иннокентьевич в лепешку расшибется, но другу поможет.

— Но что там шоффер? — спохватился статский советник. — Он признался, что нанял двух бандитов с целью убить меня и Сергея?

— Нет, конечно. Дурак только признается в подобном, учитывая военное время.

— Однако у нас есть свидетельские показания фартовых.

— Бронфенбренер заявил, что это оговор, — предсказуемо ответил полковник.

— Два голоса против одного — уже доказательство.

Игорь Алексеевич улыбнулся:

— У меня есть улика получше.

— Ну-ка дай соображу, — Лыков уставился на секунду в потолок, а потом предположил: — Вы сверили номера купюр из его бумажника с номерами тех сотенных, что нашли у фартовых?

Продан чертыхнулся:

— Сообразил… Я думал, что один такой умный. Да, мы сверили номера и серии билетов. Глупые германцы, их подводит собственная аккуратность. Ты прав: две сотни, что Бронфенбренер выдал твоим громилам, имеют схожие номера с оставшимися восемью сотенными билетами, которые хранились в бумажнике шоффера. Номера последовательны! Шпион взял с собой тысячу из одной банковской пачки. Даже не перетасовал.

— Попался!

— Попался, — согласился с сыщиком контрразведчик. — Это серьезная улика. За умысел убийства полицейского чина в совокупности со шпионажем — виселица. На этом можно сыграть.

Алексей Николаевич поднялся:

— Ты играй, а я поеду в Архангельск. Генерал-адъютант Алексеев велел спешить. Поезд отправляется сегодня ночью. Держи меня в курсе дела. Если рижанин назовет своих начальников, явки-пароли и прочее — срочно телеграфируй.

— Куда?

— А черт его знает. Шли в Архангельское ГЖУ, они разберутся, где искать нас с Азвестопуло. Не утонем в Белом море — привезу тебе оттуда гостинец: большую треску!

Алексею Николаевичу приходилось спешить: до отъезда за полярный круг оставалось лишь несколько часов. Поэтому его беседа с Запасовым длилась недолго. Дмитрий Иннокентьевич подтвердил, что мурманское побережье входит в район его юрисдикции. Но только лишь в той части, где проложены рельсы. Они уже имеются в Семеновской бухте, что в десяти верстах севернее города Кола, в южном колене Кольского залива. Там прямо у воды вырос удивительный поселок, в котором бок о бок живут железнодорожники, военные моряки и строители будущего порта. Место уже прозвали «Вторые Дарданеллы»! Имея в виду, что первые закрыли турки…

— Сейчас с двух концов идет прокладка новой дороги, — Запасов указал другу на карте участки строительства. — Обещают соединиться к концу текущего года, но я не уверен… Места уж больно дикие.

— А кто строит, военнопленные?

— Не только. Там Вавилон настоящий, скажу я тебе! Сто тысяч русских отходников, набранных в губерниях европейской части России. Есть даже полторы тысячи девиц!

— Чем в тех местах занимаются девицы? — удивился сыщик. — Сам только что сказал, что места дикие.

Запасов пожал плечами:

— Завербовались. Прачками, горняшками[52] к господам инженерам, сторожихами на перегонах…

— А кто пустил туда отходников? Война идет, всех без разбора гребут на фронт, единственных сыновей у родителей забирают, а тут сто тысяч пристроились в тылу.

Запасов даже обиделся:

— Мурманская железная дорога имеет важнейшее значение! Без снарядов и патронов война остановится. Отходники из числа ратников получают отсрочку от призыва. Правда, многие через неделю-две сбегают. Снабжение дрянь, одежда не по климату, труд каторжный… Если выработаешь урок, получишь много, если пятьдесят-шестьдесят рублей. Вот мужики и делают ноги.

— С русскими понял, а кто еще машет кайлом?

— Пять с половиной тысяч финляндцев. Эти капризные, к русскому бардаку не привыкли и тоже часто уходят домой. Кстати, отмечены случаи, когда они продают свои паспорта военнопленным. И те с чистыми документами едут даже в Петроград, оттуда в Гельсингфорс и затем через Швецию домой, в Германию. Слыхал про австрийского полковника графа Лубенского? Отсюда сдернул, стервец, из столицы! И никто его не опознал.

Лыков сделал пометку в блокноте и продолжил расспросы:

— А сколько там пленных?

— Погоди с пленными, — отмахнулся жандарм. — Сначала с остальными разберемся. Например, прибыли две тысячи киргизов из Семипалатинской области.

— Если из Семипалатинской, то это казахи, — блеснул информированностью статский советник. Но его приятель возмутился:

— Какие еще казахи? Нет такого народа, а есть киргиз-кайсаки, если говорить буквой закона.

Лыков вспомнил Якутск, ссыльного Булата Мукушева, который называл себя казахом[53], но спорить не стал:

— Валяй дальше.

— Дальше? Едут к нам десять тысяч маньчжур, они же китайцы. Часть уже приехала и, как ты выразился, машет кайлом. Мои подчиненные сообщают, что работают китайцы вдвое лучше русских.

— А платят им тоже вдвое больше?

— Платят как раз меньше, несмотря на хорошую выработку, — нахмурился полковник. — Кто еще? Ага, имеются две тысячи канадцев. Прибыли самыми первыми, еще когда подряд на Мурманскстройку взяли англичане. В прошлом году дело было. Англичан тех пинком под зад — не справились. И канадцы почти все вернулись за океан, а эти упрямцы остались. Кого забыл? Солдат, вот кого. На работах по укладке трудится в поте лица Пятьдесят третий военно-рабочий батальон, состоящий из шести военно-рабочих рот. Они улучшают путь после того, как рабочие уходят вперед. Там много недоделок, вот солдатики их исправляют. Еще имеется один эксплуатационный и два железнодорожных батальона, эти профессионально доводят дорогу до ума.

Запасов сладко потянулся, воздев кулаки вверх, и сам себя спросил:

— Кого я еще забыл?

— Пленных, — напомнил ему Лыков. — Сколько их там? Скажи уже.

Жандарм погрустнел:

— Алексей Николаич, я тебе сейчас открою военную тайну, только ты никому ее не выдавай.

— Ну?

— Никто не знает, сколько там пленных.

— Даже ты? — поразился сыщик.

— Даже я.

— А мне сейчас некий Поташник из управления Мурманскстройки сообщил точные цифры. У них там будто бы каждый сосчитан и состоит на учете.

— Врет твой Поташник. На бумаге у него одно, а в жизни другое.

— Тогда расскажи, как в жизни.

Запасов стукнул по столу кулаком:

— Как я тебе скажу то, чего никто не знает? Цифры все гуляют. Военнопленных присылали партиями, начиная с мая прошлого года. Сначала из Сибири, но у них дело не пошло, и многие заболели и даже умерли. Вот!

Он порылся в столе и вынул документ:

— Самая первая партия прибыла в Семеновскую бухту в мае пятнадцатого года. В ней было восемь тысяч человек. А к июню этого года шесть тысяч семьсот из их числа были эвакуированы в связи с тяжелыми заболеваниями, крайней степенью истощения и полной неспособностью к работе!

Полковник чуть не кинул документ в лицо приятеля:

— Сообразил? Убыль за год по болезни составила восемьдесят четыре процента. А сколько из оставшихся семнадцати процентов умерло и эвакуировано в Кольскую землю, в бумаге не написано.

Двое мужчин какое-то время смотрели друг на друга и не решались заговорить. Потом Лыков протянул:

— Да…

Про себя он подумал: куда же послали меня Таубе с Алексеевым? Уже третий человек за сегодня говорит мне, что там ад. Все это знают, но ничего не предпринимают. А я, статский советник из Департамента полиции, чем смогу облегчить участь тех несчастных?

Но вслух он сказал:

— Все же, сколько там пленных хотя бы приблизительно?

— Около сорока тысяч.

— Меня интересуют исключительно германцы.

— Их четыре тысячи, может быть, пять, — сообщил Запасов. — Среди командного состава есть даже полковник! Сам вызвался, чтобы сгладить непонимание между русскими и тевтонами. Говорят, трудится честно… При нем состоит несколько офицеров. Они приданы начальникам конвойных команд — с той же целью. Так-то офицеры работать не должны, но они и не строят насыпь, а руководят нижними чинами и обеспечивают дисциплину. Мы им платим положенное денежное довольствие, снабжаем более-менее прилично провизией, у них есть денщики, посылки приходят регулярно…

— А ты знаешь, что среди этих добровольцев есть разведчики, которых послало туда их командование? — ошарашил друга Лыков.

— То есть?

— То есть с целью организовать побеги, акты саботажа, собирать шпионскую информацию, следить за теми, кто забыл присягу.

— Ты уверен в своих сведениях?

Статский советник подсел к приятелю и рассказал ему о своем новом задании. Максимально полно, недоговаривая лишь о Буффаленке. Ясно было, что помощь жандармов сыщикам понадобится, и глупо было бы скрывать от полковника суть операции. Открытый лист подкрепил рассказ чиновника особых поручений.

— Однако… — глубокомысленно подытожил Запасов. — Три бригады, сорок пять тысяч душ…

— Пятьдесят пять, считая с эльзасцами и южными тирольцами.

— Ну и влип ты. Китченера утопили и не поморщились, а тут десятки кораблей — бей на выбор!

— Не каркай, а лучше дай мне связь с этим твоим поручиком. Как его?

— Изжогин Матвей Сергеевич. Достойный офицер, на своем месте.

— Достойный, — повел бровью сыщик. — А что германцы внедрили к пленным своих шпионов, ты услышал от меня, а не от него.

Жандарм промолчал.

— Действовать нам с ним придется согласованно, — смягчил тон Алексей Николаевич. — Сообщи Изжогину суть нашего с Сергеем поручения и прикажи помогать.

— Само собой.

— Понадобится организовать управляемый побег, а перед границей устроить спектакль.

— Сделаем.

— Нужны пограничники на конях. Есть там такие?

Запасов ответил, не задумываясь:

— Беломорская пограничная сотня пешая. Но есть еще Петроградский пограничный конный дивизион, возьмем пикет оттуда.

— Агентуру среди пленных имеешь?

— Раньше была, когда работали югославяне, — Запасов досадливо поморщился. — Чехи с русинами за дополнительный паек сообщали много интересного. Но приходили все новые партии, а старые болели и умирали. Теперь в бараках поселились мадьяры и австрийцы, эти доносить не хотят.

Алексей Николаевич посмотрел на часы и встал:

— Пора. Ну, пожелай мне удачи.