За три дня до приезда Чунеева в Могилев туда явился его отец. Приехал из Пицунды, завершив важное дело, и хотел доложить о результатах наштаверху. Но мудрый Таубе одернул его:

— Не спеши, там еще пена не улеглась.

— Какая пена? — насупился статский советник.

— По имени принц Ольденбургский, вот какая.

— Обиделся за своих любовниц?

— И за них, и за управляющего имением, и вообще…

Барон рассказал другу, что случилось в Ставке на прошлой неделе. К государю прорвался принц Ольденбургский, хозяин Гагр, верховный начальник санитарной и эвакуационной части и по совместительству главный неврастеник августейшего семейства. После того как Лыков арестовал в Гаграх нескольких германских шпионов, принц рьяно заступился за них, обвинив контрразведку в шпиономании и фальсификации улик. Государь возмутился и приказал военному министру Беляеву освободить невиновных и наказать преступных очковтирателей.

Изложив это, Таубе слукавил и не сообщил сыщику, что было потом. У него имелись для этого свои соображения. Сначала Николай Второй и впрямь поверил своему главному эвакуатору. Но вечером к нему пришел Алексеев и рассказал, как все было на самом деле. Предъявил при этом некоторые документы и пояснил, что «принц Сумбур»[10] действительно пригрел у себя во дворце в Гаграх мощную германскую разведывательную сеть, которую статский советник Лыков успешно разрушил. Государь остыл: ладно, оставим, как есть. Только Сумбуру ничего не скажем, пусть думает, что мой гнев покарает дурных шпиономанов…

Таубе, стоящему за всей интригой, только это и требовалось. Он исполнял обещание, данное Гучкову. Тот готовил переворот в Петрограде и опасался, что Алексей Николаевич помешает заговорщикам убрать с улиц городовых. Октябрист и личный враг государя просил барона пульнуть сыщика из столицы на время волнений, чем дальше, тем лучше. Из этих соображений барон и послал своего приятеля в Гудауты, искать тайную базу германских подводных лодок. Базу статский советник не нашел, ее в устье реки Мюссеры не было и быть не могло. А вот стояночно-складочное место отыскал и разорил. И вернулся доложить о содеянном. Гучков негодовал: он еще не подготовил бунт, а Лыков опять в столице. И попросил барона вновь услать Алексея Николаевича в далекую и длительную командировку, которая, желательно, должна продлиться до самой революции.

Виктор Рейнгольдович разделял опасения Гучкова. Тот собирался ни более ни менее, как спихнуть Николая Второго с трона. Таубе всячески помогал ему в этом. Но Лыков пользовался большим авторитетом в полиции столичного градоначальства. Будучи человеком решительным и опытным, он действительно мог организовать силы полиции так, что переворот встретил бы со стороны правоохранителей сильный отпор. Десять тысяч вооруженных людей дадут по шапке кому угодно, если у них есть достойный вождь. Таким образом, сыщик ставил под угрозу планы думской оппозиции, мечтавшей о захвате власти. После этого жизнь Лыкова повисла бы на волоске… Он заимел бы столько могущественных врагов, что сладить с ними не помогли бы даже его чугунные кулаки.

Желая уберечь друга от опасности и одновременно сочувствуя планам Гучкова, генерал-майор решил убить двух зайцев одним зарядом. Для этого он вызвал в Ставку Павла Лыкова-Нефедьева, только что произведенного в подполковники. После чего усадил отца с сыном в своем кабинете и сказал:

— Слушайте, ребята, боевой приказ. Надо спасти Русский Север от германских шпионов.

Лыков только крякнул и откинулся на спинку стула. Тертый человек, он молча ждал продолжения. Но молодое поколение не проявило должной выдержки. Брюшкин сразу завелся:

— Дядя Витя, а что такое Русский Север? Чукотка, Ямал или Нижне-Колымск? У меня под Ригой дел до черта, германец прет и прет.

— Я имею в виду, юноша, — назидательно пояснил генерал, — Мурманское побережье и Архангельск. Именно оттуда сейчас идут для нужд армии военные материалы, оружие, боеприпасы. Строится Мурманская железная дорога, имеющая стратегическое значение.

После этого Таубе прочел семейству Лыковых длинную лекцию о возросшем значении Севера. Германский флот перекрыл Балтийское море. С вступлением в войну Турции Россия потеряла для экспортно-импортных операций и все свои черноморские порты. Остался только Архангельск — как в стародавние допетровские времена. Однако устье Северной Двины и Двинская губа на семь месяцев в году замерзают. С октября по май судоходство там невозможно. Англичане приобрели в Канаде несколько ледоколов и пригнали их в важнейший порт. Русские тоже увеличили число своих ледорезов, общим счетом их там теперь семнадцать. Но силенок не хватало: особо толстые пласты были им не по зубам. И тогда единственная артерия, питающая фронт и промышленность, оказывалась закупоренной.

Чуть западнее находился Кольский залив, который, благодаря восточной ветви Гольфстрима Нордкапскому течению, не замерзал. А когда это все-таки случалось, слой льда оказывался под силу ледокольному флоту. Идея создать там новый, круглогодично работающий порт высказывалась давно и многими, в том числе еще Витте. В 1894 году по заданию Александра Третьего он отправился на Русский Север. Государь поручил своему любимому министру узнать, «нельзя ли найти там такого рода незамерзающую гавань, где можно было бы строить большой военный флот, такую гавань, которая послужила бы нам главной морской базой». Морское министерство в это время уже создавало такую базу в Либаве. Вблизи границы с Германией! Витте облазил Кольский залив и написал по итогам командировки доклад о преимуществе этого места перед Балтикой. Вручил его государю, тот увез доклад в Крым, где вскоре и скончался. Новый император, Николай Александрович, идею министра финансов не разделял. И морские вопросы решал с моряками, а не штафирками. В результате огромные деньги были вбуханы в Либаву, где к концу века появился Порт Александра Третьего. Он был эвакуирован в первый же день Великой войны, а через десять месяцев после ее начала взорван и отдан германцам… Штафирка оказался умнее моряков.

Хитрый Витте не пал духом, а зашел с другого конца. Он предложил создать в Кольском заливе коммерческий порт. И указал подходящее для этого место: Екатерининскую гавань. Ход сработал: новый государь согласился основать на пустынных берегах новый город и назвать его Александровском — в память об отце. Город одновременно был объявлен уездным центром, взамен далеко отстоящей от моря Колы. Александровск вскоре получил электричество и водопровод, в нем открыли Мурманскую биологическую станцию, переведя ее с Соловецких островов. Но дальше дело не пошло. Коммерческий порт так и не сумел развиться. Мешало отсутствие путей сообщения с основной частью Европейской России.

Все изменила война. Нехватка оружия и боеприпасов, многих видов сырья, станков, оборудования, взрывчатых веществ больно била по сражающейся стране. Архангельский порт полгода простаивал. И тогда давняя идея Витте[11] — создать на Мурмане новый незамерзающий порт — оказалась востребованной. А для порта требовалась железная дорога. С коммуникациями на Кольском полуострове было плохо. Рельсы из Петрограда доходили только до Петрозаводска. Архангельск связывала с Вологдой однопутная узкоколейка, не справлявшаяся с возросшим объемом перевозок. В результате правительственного решения о развитии Русского Севера Вологодско-архангельская дорога была перешита на широкую колею. Но с Мурманской чугункой все оказалось намного сложнее. Тянуть рельсы предстояло от Петрозаводска до Александровска на расстояние в 987 верст. Через Званку, Кемь, Кандалакшу, Сорокскую бухту, мимо озера Имандра, по дикой земле, через десятки рек и болот, в ужасном климате, в условиях полярной ночи и при отсутствии техники. Местность почти безлюдная. Плотность населения в Архангельской губернии всего 0,4 человека на квадратную версту. А на Мурмане 0,2 человека! Работать некому. Чтобы справиться со стратегическим заданием, власти привлекли к строительству на первом этапе наемных рабочих из Канады. И очень скоро раскаялись в этом. Канадцы требовали нормальных условий труда и быта и не терпели задержек в получении платы. Уже через несколько месяцев почти все они вернулись домой, проклиная немытую Россию. Строительство замедлилось, а военные грузы нужны были позарез. И тогда в болота Кольского полуострова были в большом количестве направлены военнопленные.

Когда генерал-майор дошел до этой темы, статский советник и свежеиспеченный подполковник навострили уши. Таубе подтвердил:

— Да, да, мы приблизились к самой сути вашего задания.

— Нашего? — отец покосился на сына.

— Вашего. Сейчас объясню.

Виктор Рейнгольдович разложил на столе карту Архангельской губернии.

— Вы знаете про Первую особую пехотную бригаду генерал-майора Лохвицкого, которая переброшена во Францию по просьбе нашего союзника — французского правительства. Бригада добиралась до Марселя длинным путем. Сели в Москве в эшелоны, доехали до Харбина и Даляня, потом погрузились на пароходы и поплыли в обход всей Азии — через Сайгон, Коломбо, Суэц… Их дорога заняла много времени, союзникам это не понравилось. А наготове еще три бригады двухполкового состава. Их было решено перебросить на Западный фронт коротким путем, через Архангельск. Летом — осенью этого года, до завершения навигации. Секретная операция! Люди поплывут студеным морем. Много людей, общей численностью… (Таубе заглянул в бумаги) сорок четыре тысячи сто восемьдесят три человека. В том числе аж три генерала и почти семьсот офицеров, не считая экипаж крейсера «Аскольд», это еще сто пятнадцать моряков. Кроме русских поплывут около девяти тысяч военнопленных из числа тех, кто выразил согласие воевать на стороне Антанты.

Лыковы поняли, кого имел в виду генерал. Среди попавших к нам в плен солдат Четверного союза оказалось много таких, кто отправился в бой не по своей воле. Такие сдавались при первом удобном случае. Это были, например, эльзасцы — германцы по паспорту, но французы по крови, чья земля была отторгнута у Франции по итогам Франко-прусской войны 1870 года. Они мечтали о возвращении Эльзаса и Лотарингии в состав Третьей республики[12]. Кроме этих патриотов рвались к своей нации жители Южного Тироля — провинции Австро-Венгрии, населенной преимущественно итальянцами. Париж и Рим просили Петроград освободить этих людей и дать им возможность завоевать с оружием в руках право соединиться со своим народом. Эльзасцев и тирольцев собирали по лагерям военнопленных и свозили в Архангельск, чтобы отправить на Запад.

— Войска, включая иностранцев, будут переброшены главным образом на Салоникский фронт[13], — продолжил Таубе. — Но и в самой Франции наши солдатики тоже повоюют. Однако для этого им надо сначала туда доплыть. А германские подводные лодки уже подстерегают их в Баренцевом море. Алексей Николаевич после командировки в район мыса Пицунда стал большим специалистом по борьбе с «у-ботами»[14] (в голосе барона прозвучал сарказм). И верховное командование решило направить его на этот раз на Север, разогнать вражеские силы и обеспечить безопасную проводку кораблей с войсками.

— Из огня да в полымя, — ввернул статский советник.

— Соглашусь: крутенько тебе приходится, — кивнул начавшей лысеть головой барон. — Но, милый мой, — война. Тут не до синекуры. Особенно пугает наше командование эта экспедиция после гибели Китченера.

Повисла пауза. Чуть больше месяца назад, 5 июня 1916 года британский военный министр фельдмаршал Китченер отправился с секретным визитом в Россию. На крейсере «Хэмпшир» он поплыл в Архангельск, но уже через сутки корабль взорвался и затонул у Оркнейских островов в Северном море. Из семисот человек, находившихся на борту крейсера, спаслись лишь двенадцать; фельдмаршала среди них не было. Уцелевшие смогли сесть на плот. Еще четыре шлюпки успели отвалить от тонущего корабля, но их разбило волнами. Маршрут крейсера хранился в строжайшей тайне, и тем не менее германцы как-то о нем узнали и подготовили засаду.

— Сейчас выяснено, что крейсер не был атакован подводной лодкой, а налетел на мину. До сих пор не ясно, как боши добыли столь секретные сведения, — Виктор Рейнгольдович поморщился с досады. — А раз сумели, значит, имеют сильную агентуру. И совершенно очевидно, что в Архангельске она у них точно имеется. Надо вам ее отыскать и — что?

— Ликвидировать, — подсказал Павлука.

— Экий ты прыткий. Я же учил тебя выдержке. Ваше высокородие, а вы что предложите?

Лыков не спешил с ответом. Он молчал, наверное, минуту, а потом сказал:

— Надо агентуру разыскать, подсунуть ей ложный график отправки конвоев, чтобы он дошел до германского командования. Когда наши бригады благополучно достигнут Франции, порвать шпиёнов в клочья.

— Вот! — генерал воздел к потолку единственную руку. — Вот старая школа, исполненная мудрости. Порвать, но только тогда, когда разведывательная сеть тевтонов сработает на наши интересы. Молодец, Алексей Николаевич, так и действуй.

— Сколько будет конвоев? — задал важный вопрос сыщик.

— Транспортов выделено общим счетом двадцать шесть, они должны совершить тридцать пять пароходо-рейсов, — барон опять сверился с бумагами. — Точный график сейчас разрабатывают в Морском министерстве. Даже угольные ямы на судах приспосабливают для перевозки людей. Напомню, друзья мои, речь идет о жизни пятидесяти пяти тысяч человек. Ошибиться нельзя. Контрразведка у нас до сих пор слабая, а на Севере ее почти нет. В штате Архангельского ГЖУ[15] лишь несколько офицеров и три десятка нижних чинов.

— Мне там понадобится Азвестопуло, — заявил Алексей Николаевич.

— Разумеется, одному там делать нечего. Подумайте над операцией прикрытия. Не могут же приехать два столичных франта из Департамента полиции просто так. Резидент тут же догадается, что вас послали по его душу.

На этот раз Лыков думал недолго:

— Я немного в курсе, что творится на строительстве Мурманской железной дороги. В департамент поступило отношение александровского исправника, он там сейчас единственная полицейская сила. Стройка буксует, и туда завербовали несколько тысяч человек со строительства Транссибирской магистрали. Там закончили участок Куэнга — Ксеньевская, и людей стало некуда девать. А люди там особенные: так называемая «сахала» — ссыльно-каторжный сброд. Других строителей в тех краях, сами понимаете, не водится. Заработки кончились, и ребята двинулись на Мурман. Головорезы, варнаки и ушкуйники наведут под северным сиянием шухер! Исправник просит помощи. Вот мы с Сергеем и приедем будто бы по его сигналу.

— Хорошая мысль, — одобрил Виктор Рейнгольдович. — Но это на Мурмане, а что в Архангельске?

— То же самое. «Сахала» приезжает на поезде первоначально именно в Архангельск, а уже оттуда морем следует в Александровск или в Кандалакшу. На родине Ломоносова бандиты стараются задержаться — там теплее, и есть кого пограбить. Так что мы будем курсировать туда-сюда и конопатить эту сволочь. А заодно искать германскую резидентуру.

При этих словах подал голос подполковник Лыков-Нефедьев:

— Дядя Витя! Чем станут заниматься папа с Сергеем, я понял. А в чем будет моя роль? Ведь если я сижу здесь, значит, и мне найдется работа.

— Сейчас дойдем и до тебя. Сидишь ты тут действительно не просто так. И роль тебе достанется весьма ответственная. Ты будешь тем самым человеком, который доведет до сведения германского командования дезинформацию о графике проводки конвоев. Дело в том…

Таубе понизил голос и жестом пригласил собеседников придвинуться к нему ближе.

— …что у нас есть важные сведения о разведывательной операции отдела Три Бэ Большого Генерального штаба[16]. Кайзер поручил им выкрасть из русского плена полковника фон цу Бреде…

— Что за гусь? Сам Вильгельм им интересуется? — перебил друга Лыков.

— Гусь что надо. Во-первых, породистый — ведет свой род с пятнадцатого века. Не то что ты, лапоть нижегородский… Во-вторых, целый полковник. Помните, сколько в германском плену сидят сейчас наших генералов? Сорок семь. А в нашем ихних сколько? Ни одного. Русская армия захватила всего трех штаб-офицеров: двух подполковников и одного полковника, вот этого самого фон цу. И в-третьих, Бреде крупный специалист в части строительства и эксплуатации железных дорог. Он командовал гвардейским железнодорожным батальоном и угодил к нам в августе четырнадцатого года, когда мы вторглись в Восточную Пруссию и в первые дни имели там успех. С тех пор и сидит, бедолага. При этом фон Бреде не только очень знатен, но и очень богат. Он владеет компанией, которая занимается добычей и продажей радия, один грамм которого стоит как двести килограммов золота. Самый дорогой и самый редкий металл в мире!

— Погоди-ка, — остановил генерала статский советник. — Что может делать высокопоставленный офицер на строительстве нашей дороги? Офицеров запрещено привлекать к принудительным работам. По Гаагской конференции.

— Солдат тоже запрещено, если эти работы носят военный характер, — уточнил Таубе. — Но мы привлекли к строительству Мурманской дороги более сорока тысяч[17]. И не стесняемся. Формально это же дорога. Пленные не изготавливают снаряды и не собирают пулеметы на наших оборонных заводах, а просто машут киркой. Конечно, тут лукавство. Все знают, что дорога строится для военных нужд, по ней будут перевозиться стратегические грузы. Ну и что? Германцы первые заставили наших пленных строить прифронтовые рокады. Так что обе стороны нарушают статьи Гаагской конференции тысяча девятьсот седьмого года и не испытывают угрызений совести.

— Хорошо, нижние чины машут киркой, — не унимался сыщик, — но полковник как там оказался?

— Вопрос справедливый, сейчас объясню. Пленных на Кольский полуостров согнали, как я уже сказал, десятки тысяч. Первое время это были австро-венгры, то есть и чехи с боснийцами, и словаки с сербами, и хорваты со словенцами, и мадьяры с немцами. Потом прислали еще и германцев, немного, чуть больше трех тысяч человек. Если подданных Двуединой монархии[18] к нам в полон угодили миллионы, то германцев — всего сто шестьдесят тысяч. Эти дерутся лучше и руки вверх поднимают неохотно. Но и работают «михели»[19] так же хорошо, как и воюют. Дисциплина, высокое качество труда, ответственность. Поэтому наши инженеры, которые руководят постройкой Мурманской дороги, берут их наиболее охотно — за ними не нужно приглядывать так, как, к примеру, за югославянами. Но вдруг весной этого года германские пленные взбунтовались, отказались выходить на урок[20].

— А что послужило этому? — живо поинтересовался Лыков.

— Плохие условия жизни и труда. Приедешь туда — сам увидишь. Честно говоря, совесть сдуло ветром у тех, кто руководит стройкой. Климат ужасный, вкалывают люди по двенадцать часов в сутки, а еда плохая, рацион скудный, медицинская помощь отсутствует. Или есть, но далеко. Бараки, в которых живут военнопленные, поставлены прямо на болоте, в летнем исполнении, стены мшены не мхом, а сеном, поэтому продувает насквозь. Стекол в окнах нет, печи греют дурно. Питьевая вода низкого качества, от нее все болеют дизентерией. Пола тоже нет, или он есть только в проходах между нарами, а под нарами земля. Из-за плохого питания очень развита цинга. Люди умирают десятками и сотнями, их прикапывают прямо там, в насыпи. Теплую одежду можно купить исключительно на деньги, полученные за сверхурочные работы. То есть, хочешь выжить — вкалывай сверх меры! Стыд и срам нам, русским. И хотя германцы тоже плохо обращаются с нашими пленными, это нас не оправдывает. Должны же быть нормальные человеческие чувства! Солдат сдался в плен, он нам уже не противник. Мы заставляем его ворочать мерзлый грунт с утра до ночи и при этом морим голодом. Каторжане в Забайкалье лучше живут…

Таубе спохватился и продолжил:

— Так вот, фон цу Бреде, узнав об этом, предложил властям свои услуги. Он готов поехать на Мурман и навести там среди соотечественников дисциплину в обмен на улучшение условий их содержания. Начальник строительства инженер Горячковский ухватился за эту мысль. Уж больно хорошо работают германцы, лучше всех. Три тысячи обгоняют по выработке дивизию австро-венгров. В этом году туда нагнали русских амурцев, киргизов, а скоро пришлют завербованных в Маньчжурии китайцев. Привлекли и военно-рабочие батальоны. Но солдаты кайзера по выработке на первом месте.

Мы, конечно, сразу же заподозрили, что полковник не из соображений гуманизма согласился поехать на берега Белого моря. А хочет сбежать оттуда или в Норвегию, или через Финляндию в Швецию. Но Горячковский настаивал, сроки поджимали, и условия Бреде были приняты. Официально он числится техником-нарядчиком. На самом деле негласно руководит работами на участке Кола — Оленья. «Михели» охотно ему подчиняются, бунты прекратились. Недавно к полковнику приезжала наша сестра милосердия некая Романова — однофамилица государя. Принц Ольденбургский поручил ей изучить условия жизни военнопленных. Снабжение под давлением ее и самого Бреде действительно улучшилось. Строителям наконец-то стали платить за сверхурочные работы. У них появились деньги, можно что-то купить в лавочке. Выдали новую одежду, рукавицы, обувь, дополнительную пару белья. Создали при участке фельдшерский пункт. Дела продвигаются, к концу года Мурманская железная дорога будет введена в эксплуатацию. Но!

Виктор Рейнгольдович постучал пальцем по столу:

— Теперь мы точно знаем, что Август фон цу Бреде не доработает нарядчиком до этого славного дня, а сбежит раньше. И надо ему в этом помочь.

Статский советник тоже приложил к столу кулак:

— Ты через него хочешь передать в Берлин ложный график конвоев?

— Правильно сообразил, — похвалил друга генерал. — Дело в том, что побег фон цу велел организовать сам кайзер. И германская разведка направила к нам своего офицера с тем, чтобы тот обеспечил возвращение железнодорожника-фабриканта в Фатерланд.

— Как вы об этом узнали?

— Фридрих Гезе сообщил, — огорошил сыщика разведчик. — Он же выяснил фамилию этого отчаянного человека.

— Фридрих?! — хором воскликнули отец с сыном. — Буффаленок?

Федор Ратманов-младший, друг и Таубе, и всего семейства Лыковых, много лет назад был окольными путями заброшен в Германию как агент глубокого залегания русской разведки. В Берлине его знали как Фридриха Гезе, патриота и богатого промышленника. Он работал в одиночку, без агентуры, чтобы сохранить операцию в секрете как можно дольше. Задания Федору-Фридриху давал лично Таубе, и он единственный из высокого начальства знал его настоящее имя. А маршрутником, передающим эти задания, выступал Павел Лыков-Нефедьев. Даже при такой конспирации германская контрразведка догадывалась, что где-то в их столице русские имеют выдающегося резидента. И охотилась на него годами, сжимая круги. Дело в том, что важнейшие выдержки из донесений Гезе-Ратманова сообщали государю. А тот показывал их военному министру Сухомлинову. Легкомысленный человек, Сухомлинов иногда молол своим длинным языком лишнее. Германцы имели при русском императорском дворе сильные позиции и легко добывали подобные сведения. Таубе пришлось даже самому поехать в Берлин и приказать Федору лечь на дно, взять карантин на целый год, чтобы сбить контрразведку со следа. Но с началом войны он же, скрепя сердце, отбросил соображения безопасности и попросил резидента активизировать свою работу. Гезе-Ратманов вновь ходил по лезвию ножа, в интересах своей Родины рискуя свободой, если не жизнью. И вот он сообщил крайне важные сведения, которые, если ими правильно распорядиться, помогут трем русским пехотным бригадам доплыть до Франции без потерь.

Когда Лыковы успокоились, младший из них спросил:

— И как зовут героя плаща и кинжала?

— Капитан Карл Аусзеер. Действительно, храбрый человек: добровольно пошел в наш плен по приказу начальства.

— Так он уже у нас?

— Да, Павлука. Ты с ним скоро познакомишься. Понимаешь меня?

Лыков-Нефедьев пожал плечами:

— Сесть в один с ним лагерь? Запросто. У меня есть готовая легенда по прежним операциям, вы помните — Вильгельм Матеус, обер-лейтенант Первого гвардейского пулеметного батальона[21]. Настоящий Матеус сейчас под Можайском, кукует один-одинешенек, поскольку других военнопленных мы к нему в деревню не подселяем — бережем мою тайну. Письма домой пересылаются мне, я их просматриваю и складываю в стопку.

— Зачем? — спросил отец сына. Но за подполковника ответил генерал-майор:

— Затем, Лёша, чтобы германцы не знали, что гвардейский пулеметчик не в офицерском лагере пребывает, а в можайской глухомани. И при случае твой Брюшкин может подсесть в тот же лагерь под его именем.

— И что дальше?

— Когда он познакомится там с Аусзеером, тот захочет проверить нового соседа по комнате.

— И пошлет запрос на него в Берлин? — саркастически усмехнулся статский советник.

— Очень даже запросто.

Лыков был фраппирован:

— Из нашего лагеря для военнопленных ходят разведывательные запросы в Германию?

— Конечно. Военнопленным разрешена переписка с родными, офицерам даже без ограничений. И как ты проверишь эти письма? Там может быть шифр или тайнопись — не уследишь.

Павел обратился к отцу:

— Ты не понимаешь, насколько у них все отлажено. Мы с моим агентом Рюгенером иногда садимся в офицерские лагеря: я под именем Матеуса, а он под своим. И нам удалось выяснить, что там существует целая сеть разведчиков, которые нарочно сдались к нам в плен, чтобы контролировать поведение своих соотечественников. Они устраивают им побеги, и есть очередь, кому и когда бежать. Беглецы идут к своим не с пустыми руками, а с докладами резидентов. Эти же, можно назвать их лагерными резидентами, отбирают наиболее ценных специалистов и обеспечивают им сносные условия существования.

— Да как же они это делают?

— Через Красный Крест, через снабжение посылками, через свою агентуру на воле. Например, могут положить нужного человека в больницу, там снабдить документами и деньгами, подготовить цепочку явочных квартир и отослать в Фатерланд. Так что Аусзеер не первый такой засланный агент и не последний.

Отвернувшись от папаши, подполковник обратился к генерал-майору:

— Где он сейчас?

— В Дарницком изоляционно-пропускном пункте.

— Который под Киевом?

Таубе дал развернутый ответ:

— Карл Аусзеер угодил в плен под Ковелем в ходе наступления Третьей армии генерала Леша на Камень-Каширский. Наступление захлебнулось, но три тысячи германцев попали в окружение и сдались. Наш рыцарь плаща и кинжала затесался среди них и уже подал из Дарниц просьбу направить его на Мурман для участия в строительстве железной дороги.

— И чем он мотивировал такую просьбу?

— Тем, что он в свое время служил в железнодорожных войсках, что по матери поляк и желает поражения Германии и свободы возрожденной Польше…

— Однако… — пробурчал Лыков. — Шито белыми нитками.

— …и еще капитан устал воевать за чуждые ему идеалы и хочет заняться созидательным трудом. Полезным России.

— И немчура полагает, что эта его наивная хитрость проскочит? Наше командование смахнет скупую сентиментальную слезу и пошлет липового поляка на Мурман? — продолжил язвить сыщик.

— Еще как пошлет, — весело ответил Виктор Рейнгольдович. — После успешного Луцкого прорыва[22], который, кстати, вот-вот захлебнется, в плен к нам угодило более трехсот тысяч австро-венгров и около двадцати тысяч германцев. Куда их девать, такую прорву? Прежних, что взяли, кормить нечем. А вот на строительстве чугунки в Карелии нехватка рабочих рук. И в Дарницкий лагерь послали инженера Рагозина прикупить военнопленных для ускорения стройки. Рагозин просит дать ему десять тысяч, желательно австрийских и германских немцев; славян с мадьярами не хочет. Вот мы и продадим купцу, сколь ему требуется, и замешаем среди них капитана Аусзеера.

Павлука наморщил лоб:

— Как скоро он окажется на Мурмане?

— Первый эшелон из Дарниц в Архангельск отправится через неделю. В Архангельске карантин еще на четыре-пять дней, потом пленных сажают на пароход, и через сутки они в Семеновской гавани, где строят новый город. Думаю, агент очень быстро встретится с Бреде и передаст ему свой секрет. Что он приехал по поручению самого кайзера вытащить полковника из русского плена.

— И ребята сразу начнут готовить побег?

Таубе размышлял вслух, понимая, что всего сейчас предусмотреть нельзя:

— Мы не знаем, кто у германской разведки есть в Архангельске. Нужно будет проследить за капитаном изнутри, то есть нам понадобится свой человек в этом эшелоне.

Алексей Николаевич опять влез с раздраженными вопросами:

— Германские агенты пролезут в охраняемый барак, где мы запрем приезжих?

— Само собой разумеется, — кивнул барон. — Нам это на руку: мы сумеем опознать их.

— Опять через Красный Крест?

— Нет, Лёша, тут ситуация много сложнее. Германцы задолго до начала войны создали в России «спящие» агентурные организации параллельно сетям мирного времени. Мы знаем, что такая сеть в Архангельске у них существует. Их даже две, по нашим сведениям: одна разведывательная, вторая диверсионная. Они не пересекаются по соображениям конспирации, у них разные резиденты и субрезиденты, разные почтовые ящики, агенты-маршрутники, цели и задачи тоже разные. Нас в данном случае интересуют разведывательная резидентура. Ведь именно она передаст в Берлин график конвоев с нашими пехотными бригадами. Хорошо бы зацепить еще и диверсионную сеть, но это трудно и осложнит тебе задачу. Поэтому мы не поручаем тебе вскрыть обе сети, твое дело — их разведка. Архангельские жандармы давно бьются над этой задачей, но сил у них мало, пока успехов нет. Понятно, что германские глаза и уши сидят в портовой администрации. Это же самый важный для них участок: туда сходится вся информация по отгрузке-выгрузке, графики движения судов, меры противоминной и противолодочной охраны, сведения о фарватерах и прочее. Но портовое хозяйство огромное, такими данными располагают сотни человек. Это если считать нарядчиков, страховых агентов, артельных старост, транспортных офицеров, таможенников, карантинный персонал… Как отыскать среди них шпионов? Исправляющий обязанности начальника АГЖУ[23] ротмистр Фридовский высказал здравое предположение, что агентура проникла в порт через либавских и рижских эвакуантов.

— Поясни.

— Когда мы отдали тевтонам сначала порт Александра Третьего, а затем и Ригу, технический персонал этих портов частично был переведен на Белое море. Они специалисты, профессионалы. А тут резко возросли обороты через Архангельск, и начали развивать гавани Кольского залива: Сороку, Кандалакшу, Кемь. А сейчас собираются учредить целый новый город в Семеновской гавани и назвать его Романов-на-Мурмане. Именно он должен стать главным незамерзающим портом, а Екатерининская гавань сделается второстепенным стояночным местом. Вот люди с Балтики и подкрепили северный кадр. Прибыло больше ста человек. Они занимают сейчас ключевые места в службах беломорских портов. Вот эти агенты, надо полагать, и выйдут на связь с Аусзеером, когда тот окажется в Архангельске на карантине. У капитана будет связь с ними: пароли, приметы резидента и тому подобное. Резидент должен передать посланцу кайзера собранные сведения для того, чтобы он с ними перебежал в Швецию. Прихватив с собой фон цу Бреде. Понимаете? Проследив контакты хауптмана, мы выявим или самого резидента в Архангельске, или хотя бы его окружение.

— Хорошо бы еще прочитать донесение главаря в Берлин, — подхватил Лыков-Нефедьев. — Из сведений, которые будут там изложены, мы поймем, кто предатель.

— Это если получится, — остудил пыл подполковника генерал-майор. — Аусзеер наверняка будет носить секретные документы на теле, а не прятать в тайнике.

— А мы его в баню сводим, — предложил Алексей Николаевич.

— Подглядеть бумаги, пока он моется? — состроил гримасу барон. — Лучше напугать германца обысками. Мол, закопай от греха подальше, а когда уйдем в побег, выкопай и прихвати с собой.

Два разведчика и сыщик утомились от длинного разговора и прервались на чай. Подтянутый вестовой с медалью «За храбрость» принес самовар, приборы и сушки. Промочив горло дорогим сортом «паклан»[24] (подарок статского советника генерал-майору), они продолжили совещание.

Таубе спросил Павла:

— Как у тебя с ролью Матеуса? Сколько времени понадобится, чтобы освежить образ?

— Нисколько. Я виделся с ним в прошлом месяце, покалякали о том о сем. Мне кажется, он догадывается, что его судьба зависит от меня. И не просто так его держат в изоляции, разрешая общаться только со мной.

— Ну и черт с ним, пусть догадывается. Главное, чтобы он никому не мог высказать своих подозрений. Значит, ты готов быстро выехать в Дарницы? Напомню, что эшелон с пленными отправится оттуда в Архангельск через неделю. Хорошо бы тебе день-два потолкаться в лагере, показаться на глаза Аусзееру и завести с ним знакомство.

Подполковник кивнул:

— Успею. Но у меня есть предложение. Думаю, нам лучше поехать на Север вдвоем. Так получится надежнее.

— А кто второй?

— Лейтенант Рюгенер. Вы о нем не знаете, а он с марта состоит при разведывательном отделе штарма-пять[25].

— Германец — в нашем штабе? — не поверил барон. — Кто позволил?

— Эверт, сам командующий фронтом. И вот почему.

Павел отложил сушку и рассказал необычную историю.

В марте 1916 года русские начали наступление в районе озера Нарочь. Оно длилось недолго и ничего, кроме огромных потерь, нам не принесло. Однако южнее направления главного удара, в печально знаменитых Припятских болотах, германские войска угодили в природную западню. Они поместили в лесах при болотах сильное боевое охранение — несколько батальонов ландвера. Солдаты разделились на дозоры и взяли под наблюдение опушку и несколько верст самого леса в глубину. Неожиданно наступила резкая оттепель, снег буквально за двое суток растаял, и местность залило водой на высоту где по пояс, а где и с головой. Дозоры оказались отрезаны от главных сил. Плавсредств у них не было — никто не предполагал такой быстрой оттепели. Стрелки попытались пробиться к своим, но до тыловых частей, стоявших на пригорках, было больше десяти километров. В результате многие из них утонули или замерзли в ледяной воде. Уцелевшие забрались на деревья и стали ждать помощи, подавая сигналы выстрелами и ракетами. День шел за днем, а выручка запаздывала. Германское командование с трудом отбивало русские атаки севернее болот и махнуло рукой на свои брошенные пикеты. Несчастные люди скучились на ветках, как птицы, и погибали там от холода и голода; некоторые в отчаянии кончали жизнь самоубийством. Так длилось несколько дней, и помощь брошенным на произвол судьбы так и не приходила.

В конце концов Павел Лыков-Нефедьев, тогда еще капитан, не выдержал криков, доносящихся из леса. Германцы уже молили русских, потеряв надежду на своих: спасите нас, мы сдаемся! Врагов было жалко — тоже ведь люди, но начальник разведотдела армии подполковник Ирилиус приказал не рыпаться. Подплывете к ним, а они вас из винтовок расстреляют, сядут в вашу же лодку и двинут к своим… Подохнут? Война есть война. Пусть их родное начальство спасает, а вы сидите тихо.

Брюшкин возмутился и поступил по-своему. Без ведома командования он взял большую лодку, посадил в нее гребцами четырех солдат 70-го Ряжского пехотного полка и отправился выручать несчастных робинзонов. Лодка медленно вошла в чащу леса и начала продвигаться вглубь на крики о помощи. Разведчик стоял на носу и кричал по-немецки: мы идем вас спасти, но давайте без глупостей! Бросайте оружие в воду и спускайтесь в лодку, мы вас принимаем и отвозим в наш тыл. Кто не хочет, пусть остается на дереве, не мешает выручать остальных. Ежели какой дурак вздумает стрелять, погубит и себя, и товарищей.

Несчастные «михели», пятый день сидящие без еды, проявили благоразумие. Лишь в двух случаях отыскались герои, решившие воевать до последнего. С верхушки большой ветлы лодку обстреляли из винтовок. Пальцы у героев, видно, уже свело от холода, и они ни в кого не попали. Пришлось сбить их в воду залпами.

В другом месте начальник пикета — офицер — надумал стать героем. Шестеро побросали оружие и по одному спустились в лодку к русским. И там офицер с помощником-унтером напали на ряжцев. Павел был к этому готов и просто вышвырнул обоих за борт. После чего скомандовал уплывать. Через десять минут солдаты упросили его пожалеть дураков, принять их на борт. Капитан сам был не против проявить человеколюбие. Русские вернулись и выудили противников из воды, в которой те стояли по шею. Пришлось прекратить спасательную операцию и срочно доставить мокрых пленников в полк, пока они не закоченели.

В остальных случаях германцы были счастливы спастись, пусть даже ценой плена. Еще их очень задело равнодушие командования, которое бросило своих людей в беде и не подало помощи. Русский капитан с риском для жизни снял их с деревьев! А свои наплевали…

Лодка, кроме Павлуки и четырех гребцов, вмещала еще восемнадцать человек. За два дня, делая по пять-шесть рейсов, русские спасли более двухсот врагов. Некоторые целовали разведчику руки и говорили, что век будут молиться за его здоровье. Многие не дождались помощи: баркас проплывал мимо десятков трупов, плавающих в воде лицом вниз… Но не так к операции — Лыков-Нефедьев назвал ее «Дед Мазай и зайцы» — отнесся Ирилиус. Он отстранил капитана от обязанностей заведующего тайной разведкой и подал рапорт командарму, требуя отдать неслуха под суд. Генерал Плеве, выделявший молодого разведчика, не мог ему помочь — он умирал в Москве, как было позднее сказано в некрологе, от переутомления. Выдающийся стратег, «палочка-выручалочка русской армии», отдал войне все силы и сгорел. Пока его коллега генерал Рузский, кавалер трех Георгиевских крестов, ошивался по курортам и лечился от несуществующих болезней…

Судьбу капитана Лыкова-Нефедьева тогда решил главкомзап[26] генерал Эверт. Человек гуманный (что для военных не свойственно), он вызвал провинившегося офицера, выслушал его объяснения и приказал вернуться в армию, исполнять прежние обязанности. Павел продолжил служить в той же должности, вот только его отношения с непосредственным начальником безнадежно испортились. Ирилиус не простил ему своеволия и всячески выживал из разведывательного отделения. Капитан уже собрался написать Таубе: нет ли у него вакансии? Но не успел: у Ирилиуса открылась язва желудка, и он убыл в тыловой госпиталь. Сменивший его офицер обид на Павлуку не держал, и его служба в штарме–5 наладилась.

— Так вот, — завершил свой рассказ Лыков-Нефедьев, — среди спасенных мной германцев было четверо офицеров. Один из них, лейтенант Рюгенер, после случившегося отказался от присяги! Он заявил: мое начальство меня предало, я остался жив только благодаря доброте русских. И теперь готов служить им верой и правдой.

— Тут измена! — категорично заявил статский советник. — Забыть присягу во время войны… Кто предал один раз, предаст и второй. Подумаешь, начальство не послало миноносец снять его с дерева! Слабак!

Сын дал отцу высказаться и дополнил:

— Оскар Рюгенер родился в городе Эпиналь. Это Эльзас-Лотарингия.

Алексей Николаевич задиристо парировал:

— Фамилия у него немецкая.

— Отец германец, а мать француженка.

— Ну… тут надо разбираться.

— Я, папа, уже разобрался. Оскар по профессии учитель, а по самоощущению — француз. Его призвали в ландвер, не спросив желания. Слышал же, что эльзасцы не хотят воевать против своих. Они выдвинули лозунг: «Без нас!» На тех кораблях, которые нам велели охранять, плывут несколько тысяч эльзасцев. Чем он хуже?

— Пусть так, тебе виднее, — сдался папаша. — Ты испробовал его в деле?

— Не единожды. Ответственный, умный, надежный.

Лыков-Нефедьев повозился на стуле и заговорил начальственным тоном:

— Послушайте меня, аксакалы! На Мурман надо ехать не одному, а двоим. Так больше будет возможностей, и есть кому прикрывать спину товарищу. Рюгенера я испытал, он подходит. И поступим мы вот как. Устроим побег полковнику, этому вашему фон цу, причем пойдем в Швецию вчетвером, включая Аусзеера. На самой границе нас попытается перехватить конный пикет, примерно так в версте от обетованной земли. Караул, все пропало! Германский народ в отчаянии рвет на себе волосы. Тут я говорю: камрады, бегите вперед, а я их задержу! Для этого, правда, мне понадобится винтовка. Я стрельну коня, пограничники залягут и начнут отвечать, но так, чтобы помимо. Повернусь я к спутникам, весь такой герой самопожертвования, крикну сквозь слезы: «Передайте привет Фатерланду!» И махну рукой: спасайтесь, а я уж ладно… отвечу за всех…

Старшие переглянулись, и Таубе осторожно произнес:

— Может получиться…

— Может, — согласился с ним Лыков, правда, без особого энтузиазма.

— Точно говорю: хороший план, — с жаром насел на них подполковник. — Я ведь не могу вернуться с ними в Германию. Там сразу вызовут жену пулеметчика, и она раскроет обман. «Обер-лейтенант Матеус» в любом случае должен остаться в России до окончания войны. Вот я и останусь… как офицер, пожертвовавший собою ради товарищей.

— И интересов Кайзеррайха, — поддакнул барон.

— И интересов Кайзеррайха, чтобы сведения о русских конвоях дошли до Берлина. А Оскар Рюгенер покажет себя как человек долга, рисковавший жизнью, чтобы вернуться в строй. Обратно на фронт его после таких испытаний, будем надеяться, не пошлют — пожалеют. Мало ли мест в тылу для заслуженного человека? И Фридрих Гезе получит легендированного помощника.

Последний аргумент добил барона Таубе. Он с одобрением покосился на статского советника и констатировал:

— А хорошо мы с тобой его научили! Голова у Брюшкина не только для папахи. Молодец! Хороший план.

Так, необычайно быстро, возник замысел сложной разведывательной операции. Он требовал доработок, согласований, подбора участников, но эскиз казался удачным. Времени у разведчиков было немного: с августа по октябрь пехотные бригады должны будут сесть на пароходы и отправиться вокруг Скандинавии в Англию и затем во Францию и далее в Грецию.

— Я должен посмотреть на твоего эльзасца, — сказал подполковнику генерал-майор.

— Шлите юз[27], послезавтра будет здесь.

Виктор Рейнгольдович обратился к статскому советнику:

— А ты лети в Петроград как можно быстрее. Могу дать тебе для этого аэроплан.

— Спасибо, я лучше поездом.

— Что так? Через сутки окажешься в столице.

— Лучше поездом, — повторил сыщик, ежась. — Больно они ненадежные, эти твои аэропланы.

— Да я пошутил, не кисни. Поездом, так поездом. Но только нынче же вечером!

Лыков насупился:

— Спешка, помнишь, когда нужна? Только при ловле блох. А не при ловле шпионов. Дай мне сначала два письма за подписью Алексеева, чтобы все власти на местах помогали Лыкову и Азвестопуло. Каждому по отдельной бумаге, на тот случай, если нам придется разделиться.

— Через два часа будут у тебя, — барон, казалось, бил копытом землю. — Что еще нужно от Ставки? Говори прямо сейчас, я начну тыловых крыс палкой гонять, чтобы торопились. Если все получится, я тебе, Лёшка, выхлопочу наконец генеральский чин. Небось, надоело ходить маргариновым превосходительством?

Барон имел в виду расхожее выражение. Лыков восьмой год пребывал в пятом классе Табели о рангах, застряв в чине статского советника. Государь шел на поводу у своей злопамятной супруги. Много лет назад Алексей Николаевич не смог выполнить ее просьбу-приказ отыскать украденную икону Казанской Божией Матери. Нельзя найти то, чего нет…[28] Государыня не простила сыщику неудачи. И следующий в табели чин действительного статского советника, делающий его обладателя «превосходительством», уже несколько раз проплывал мимо Лыкова. Таких пятиклассников в обществе иронично называли маргариновым превосходительством, то есть ненастоящим.

— А долго ли мне ходить в белых брюках[29]? — огрызнулся чиновник особых поручений Департамента полиции. — Скинут нашего самодержца пинком под зад, и конец празднику. Спроси у своего приятеля Гучкова, сколько осталось ждать?

Таубе взглядом остановил друга: при сыне не распускай язык. И ответил уклончиво:

— Генералы всегда нужны, они при любом режиме останутся. Так что старайся, и воздастся тебе по заслугам. Эвакуация наших бригад во Францию лежит на столе у государя. Он не сумеет отказать Алексееву, если вы с Азвестопуло справитесь с поручением.

— Который год слушаю подобные обещания. Надо было, как предлагал Степа Белецкий, подружиться с Распутиным. Сейчас бы уже в камергерах ходил… — притворно вздохнул вечный статский советник.

Но барон уже вернулся в серьезное расположение духа и шутки не принял:

— В Петербурге… тьфу, в Петрограде начни с Управления по сооружению Мурманской железной дороги, оно на Гагаринской улице. Возьми там необходимые сведения, и садитесь в поезд до Архангельска. Когда прибудут туда новые военнопленные от Луцкого прорыва, вы уже должны освоиться, сговориться с жандармами, с конвойными офицерами, с контрразведкой. Времени у вас с Сергеем в обрез. Ступай, придешь сюда через два часа за открытыми письмами[30].

— Я начну с получения прогонных денег, — развалился в кресле Алексей Николаевич, не трогаясь с места. — Вы, солдафоны, всегда забываете про этот насущный вопрос. Еще хочу дослушать твой разговор с Павлукой. Дело у нас общее, а вести его придется поврозь. Мне полезно будет знать детали его задания.

Таубе отмахнулся от приятеля и обратился к Лыкову-Нефедьеву:

— Я сейчас подумал, что в первом эшелоне из Дарниц вы с эльзасцем… как его?

— Оскар Рюгенер.

— …Оскаром Рюгенером поедете одни, без Аусзеера. Его мы пришлем следующим эшелоном.

— Почему, дядя Витя?

— Потому, что вы должны успеть завязать отношения с Бреде сами, без капитана. Вотритесь к нему в доверие. Заявите, что вы нарочно попросились на Мурман, чтобы сбежать к своим. И готовы взять с собой и полковника.

— С какой целью? — по-прежнему недоумевал Павел.

— Когда следом за вами явится Аусзеер, он откроется перед фон цу Бреде, что его послала разведка вытащить приятеля кайзера. А тот ответит: мне это уже предлагали два офицера, прибывшие из Дарницы раньше вас. Тогда шпион волей-неволей заинтересуется вами. Захочет проверить, и возникнет трудный для вас момент, особенно для тебя. Соображаешь, почему?

Лыков-Нефедьев ответил:

— Конечно. Пребывание обер-лейтенанта Вильгельма Матеуса не зафиксировано ни в одном лагере для пленных офицеров. Это вызовет у начальства Аусзеера подозрение. Где отирался гвардейский пулеметчик до появления в Дарницком этапном пункте? Туда свозили тех, кого захватили во время Луцкого прорыва. А он пропал без вести год назад.

Разведчики помолчали, потом генерал спросил подполковника:

— Что предлагаешь?

— Из-за склонности к побегу я содержался в штрафном лагере. Есть у нас такие для пленных офицеров Четверного союза?

— Есть. Самый известный находится в местечке Тоцкое вблизи Оренбурга. Там содержатся как раз подобные бегуны. Место невеселое: многие из пленных болеют тифом. Содержатся они в общем солдатском порядке, несмотря на золотые погоны.

— Что такое общий солдатский порядок?

Барон пояснил:

— Офицерам-штрафникам не полагается иметь денщиков — они ухаживают за собой сами. Нельзя выходить за пределы лагеря даже с караулом. Еще им запрещена переписка с домом.

— То, что нужно, — повеселел Брюшкин. — Вот потому моя жена Марта и не получала писем все это время, что муж прозябал в Тоцком. Потом я оттуда сбежал, а попался уже около линии фронта. Меня, Вильгельма Матеуса, присоединили к новым пленным и упрятали в Дарницу.

— А Рюгенер? Он ведет переписку с домашними?

— Нет, по личной прихоти. Скажем, что он сидел в штрафном лагере вместе со мной. Мы на пару сбежали и на пару попались. Будем подкреплять показания друг друга.

— Еще вас спросят, как вы оказались на Мурмане, — поднял другой важный вопрос Таубе. — Ведь пленных офицеров запрещено привлекать к работам, это удел нижних чинов. Ответите на это, что вызвались на Мурманскстройку[31] добровольно, дав в лапу писарю, с которым в Дарницы приехал вербовщик инженер Рагозин. Писарь берет взятки, это факт. А офицеров охотно заманивает дирекция дороги, с целью улучшить управление военнопленными нижними чинами. «Михели» дисциплинированны, слушают своих командиров даже за колючей проволокой. Я узнавал: на разных участках стройки состоит в качестве таких полузаконных посредников пять пруссаков, два баварца и один саксонец. Так что вам найдется с кем перекинуться в картишки…

Виктор Рейнгольдович сбился и начал ворошить волосы на голове с усталым видом:

— Слишком все просто получается. Где-то мы недодумываем. Немчура, она хитрая… Поймают вас на мелочах, на какой-нибудь маленькой нестыковке…

Подполковник возразил:

— В Берлине поймали бы, а на Мурмане у шпионов возможности проверок ограничены.

— Они запросят тот же Берлин, есть ли у них другие офицеры, что сидели в штрафном лагере Тоцкое в одно с тобой время и тоже сбежали, но успешно. Был ли рядом с ними пулеметчик Матеус? Вот ты и сгорел.

— А такие успешные беглецы из-под Оренбурга имеются?

— Не знаю, но скоро узнаю, — пообещал Таубе. — Ну, для первого раза хватит. Идите перекусите, а я займусь открытыми письмами. Ты, Алексей, вернись сюда через два часа, заберешь бумаги и сразу в Петроград. А ты, Брюшкин, проживешь в Ставке еще несколько дней, будем думать над деталями операции. Повторю: времени в обрез, прохлаждаться некогда.