В последние дни Аусзеер взял моду уединяться с фон цу Бреде и о чем-то секретничать. После того как Матеус запретил ему убивать денщика, капитан недолюбливал обер-лейтенанта и всячески давал ему понять, кто тут главный. Пруссак относился к этому с иронией.

— Хауптман, — сказал он однажды разведчику, — когда мы вернемся домой, я опять пойду в окопы. А вы куда направитесь, рыцарь плаща и кинжала? В Америку, Испанию или Сиам? Лишь бы не под пулеметы?

Посланец кайзера ответил:

— У каждого свой фронт. Понимаю, что соображения высокой политики недоступны вам, заядлому фронтовику…

Пулеметчик не унимался:

— Великий поляк Мицкевич сказал: «Дьявол ищет темноты, и надо прятаться от него в свете». А вам темнота как дом родной. Значит, вы ближе к дьяволу, чем к Богу?

Такой обмен колкостями продолжался, пока Бреде не запретил офицерам задирать друг друга. Но холод в отношениях, конечно, никуда не делся.

Аусзеер своей властью решил изменить маршрут побега, казалось бы, уже со всеми согласованный. Он объявил об этом другим офицерам. Бреде потребовал объяснений. Разведчик заявил:

— Все бегут на запад, а мы пойдем на восток. Русские этого не ждут, и погони не будет.

— Почему на восток?

— Там есть бухта в укромном месте, а в бухте — моторный бот. И надежный человек, который доставит нас прямо в Киркенес.

— Что за бухта? Покажите на карте, — потребовал железнодорожник. Но капитан уклонился от прямого ответа под тем предлогом, что на имеющейся у них карте тот участок отсутствует.

Через три дня Аусзеер пришел злой, заперся с полковником, и они что-то обсуждали на повышенных тонах. Потом позвали обер-офицеров, и разведчик объявил:

— Русские арестовали мотобот, на котором мы хотели бежать. Кто-то нас выдал, и я догадываюсь, кто. В Архангельске нечисто, жандармы напали на след нашей организации в порту. Я, когда ее инспектировал, обнаружил большие прорехи в конспирации.

— И что теперь? — спросил Рюгенер.

— Возвращаемся к первоначальному плану, идем пешим ходом к стыку трех границ.

— Я этому даже рад, — обратился Матеус к фон цу Бреде. — Северные моря меня пугают. Там пароходы тонут, не то что мотоботы. Сушей как-то надежнее.

— Согласен с вами, Вильгельм, — улыбнулся тот.

Побег был назначен на пятое августа. Офицеры накануне сходили в казначейство и получили там месячное денежное довольствие. Оно могло понадобиться, чтобы подкупить пограничников или заплатить туземцам за помощь. Пленные накопили целых пятьсот рублей — солидная сумма. Вельц сделал последние закупки: спички, горох, просо, бинты, йод, две бутылки спирта. Матеус украл со склада дюжину скоб, которыми удобно сколачивать плот. Бреде выпросил у русских инженеров мазь от комаров. Можно было начинать.

Пленные уложили в ранцы личные вещи. Вельцу при этом пришлось расстаться с бритвенными принадлежностями, запасным мундиром, ковром из оленьих лбов, и еще много с чем. Денщик на своем теплом местечке скопил изрядно имущества. Теперь оно стало лишним тяжелым грузом. И продать его другим было нельзя — это значило бы выдать намерение бежать. Прижимистый саксонец закопал вещи под сосной и теперь грустил.

Полковник тоже выкинул много барахла, которое нужно в быту, но в побег его не возьмешь. Не смог он расстаться лишь с пупковой шубой[122]. Сказал: это будет мне на память о плене… В шубу он завернул и свинцовый цилиндр с радием, полученный в подарок от кайзера.

Обер-офицеры обошлись минимумом имущества. Лишь по совету опытного Матеуса они прикупили в лавке Мурманскстройки теплые меховые жилеты и поддели их под мундиры.

Утром состав, груженный шпалами и рельсами, выехал на станцию Хибины — самую большую из всех, заложенных на северном участке МЖД. Вагон полковника Бреде был прицеплен в хвосте, сразу за аппаратом «Гелиос». Германцев сопровождал жандармский вахмистр Власюк. Он знал о том, что ему предстоит, и готов был подыгрывать.

На восемьдесят второй версте состав остановился. Здесь полурота пленных германцев добывала песок для нужд Мурманскстройки. Пока паровоз заправляли водой, вагон отцепили и перегнали на запасные пути. Офицеры в сопровождении жандарма вышли прогуляться, денщик остался в своем купе.

Матеус и Рюгенер впервые оказались на строительстве дороги и с любопытством осматривались. Они знали, что условия труда и содержания военнопленных здесь тяжелые. Действительно, попадавшиеся им соотечественники выглядели плохо. Завидев своих офицеров, они вставали во фрунт и отдавали честь. Бреде их расспрашивал, те отвечали, и при разговоре было видно, что все как один болеют цингой. Изнуренные, плохо обмундированные, нижние чины явно трудились на грани своих физических возможностей. А этапный барак поражал своей запущенностью. Стены красовались щелями, в которые дул ветер. Вместо пола в проходах валялись кое-где доски, а остальное — голая земля. В окнах отсутствовали стекла. Матрасов, постельных принадлежностей не было в помине; люди спали на грязном тряпье. И всюду вши и тараканы…

Подошел с докладом штабс-фельдфебель, командир здешней полуроты. Он выглядел немногим лучше своих подчиненных. Явно начальник не грабил общий котел, не жировал и ел вместе со всеми. Фон цу Бреде поддержал его дух сообщением, что кайзер объявил репрессалии в отношении русских пленных офицеров, с целью добиться улучшения условий для германцев на Мурмане и в Карелии.

— Пока государи обмениваются жесткими мерами, но скоро это изменится, — пообещал штабсу полковник. — Крепитесь. Домой еще не скоро, увы. Но что здесь станет чуть-чуть лучше, я вам обещаю.

Приезжие дошли до кладбища и молча постояли перед шестью могилами умерших пленных. Сколько же жизней унесла эта варварская стройка и сколько еще унесет? Бреде назвал приблизительную цифру — 400 человек. Услышав ее, Аусзеер укоризненно посмотрел на жандарма, как будто именно он виноват в этих смертях. Тут выяснилось, что Власюк вполне сносно объясняется по-немецки. Он заявил капитану:

— Вы первые стали привлекать наших пленных к военным работам! В нарушение Гаагской конференции. И условия у вас тоже адские. Хуже, чем здесь! Взятые под Вильной мужики строили к линии фронта железную дорогу в феврале без зимней одежды. В результате сто пять человек из двухсот обморозились, и им ампутировали кому руки, а кому ноги.

— Вы где прочитали такую чушь? — задиристо спросил разведчик.

— В газете.

— Врут ваши газеты, не было такого. Глупая пропаганда. А вот это (капитан кивнул на могилы) не пропаганда, а печальный факт.

Свара прекратилась. Матеус осмотрелся — они отошли на пятьсот метров от карьера и находились на опушке сосновой рощи. Обер-лейтенант кивнул Рюгенеру, зашел за спину жандарму и крепко прихватил его за плечи. Тот охнул, попробовал вырваться, но у него не получилось.

Эльзасец отобрал у русского револьвер и шашку. Наган оставил себе, а клинок вручил капитану. Бреде встал напротив пленника и сказал:

— Мы решили бежать, поэтому выбирай. Пред-лагаем идти с нами на запад около двухсот километров. Поможешь нести тяжести. На полпути к границе мы тебя отпустим — ты уже не успеешь предупредить своих. Останешься целым и невредимым. Жизнь и здоровье я тебе гарантирую. Или…

— Что «или»? — вахмистр пытался сохранить достоинство. — Если вы меня убьете, вам всем конец. Расстреляют по законам военного времени.

— Это если поймают, — сказал пруссак, не выпуская русского из своих медвежьих объятий.

— Ну а вдруг поймают? — поддел его вахмистр, оборотясь, насколько ему удалось, назад.

Германцы переглянулись. Капитан вынул свой «дрейзе» и приставил к голове жандарма:

— Иди с нами или умри здесь. Понял меня? Я не шучу. Нажму на курок, и тебе уже будет все равно, поймают нас или нет…

— Что я скажу начальству? — захрипел Власюк. — Меня спросят, почему не воспрепятствовал побегу. Судить будут…

— А ты им скажи: германцев было пятеро. Что я, один, мог сделать? — посоветовал Матеус.

Капитан дослал патрон в патронник. В тишине перещелк прозвучал особенно зловеще. И русский сдался:

— Не стреляйте, я согласен!

— Сразу бы так, — буркнул фон цу. И начал распоряжаться. Матеус с Рюгенером побежали к вагону. Аусзеер держал пленника на мушке.

Вскоре колонна из шести человек углубилась в лес. Обер-лейтенант Матеус с винтовкой на плече шел первым. В пятидесяти шагах за ним двигались денщик и русский вахмистр, они несли самые тяжелые вещи: топоры, гвозди, запас провизии, котелки, скобы, лопату. Четвертым встал Аусзеер и не сводил с русского глаз. Следом пристроился полковник, а лейтенант Рюгенер замыкал колонну.

Начался трудный поход. В первый день со свежими силами беглецы прошли всего десять километров. Через каждый час пруссак объявлял привал, а в четыре часа пополудни назначил отдых с перекусом. Костер разжигать не стали, довольствовались галетами с тушенкой. Когда стало темнеть, тот же обер-лейтенант велел остановиться на ночлег.

Быстро выяснилось, что именно Матеус лучше всех видит местность. Еще он умеет организовать лагерь, нарубить сушняка, разжечь костер, устлать лапником землю для сна, осушить ровиками место стоянки, поставить дымокуры из хвои, назначить караулы… Руководящие функции естественным образом перешли от разведчика к пулеметчику.

В условиях похода отношения между этими офицерами, прежде соперничавшими, сами собой наладились. Аусзеер признал превосходство конкурента в бытовых вопросах. Еще отличился жандарм. Видимо, он решил выжить. А что потом скажет начальство, все равно… Власюк исправно помогал пулеметчику по устройству лагеря и перестал с тоской оглядываться назад. Правда, его нельзя было поставить в караул. Ночные часы германцы разделили между собой. Полковник показал себя при этом с хорошей стороны. Во-первых, он сам нес большую часть своих вещей, не обременяя сверх меры подчиненных. Во-вторых, вызвался стоять на часах наравне со всеми. В результате в группе установилось взаимопонимание.

В походе открылись новые качества и у лейтенанта Рюгенера. Неутомимый, добродушный и безотказный, он сумел со всеми выстроить хорошие отношения. Еще однажды эльзасец завел с Аусзеером любопытный разговор. Сказал: Мурманская дорога, когда ее построят, будет угрожать Кайзеррайху. По ней хлынут важные военные грузы, рост поставок может изменить всю ситуацию на Восточном фронте.

— Это так, и что? — спросил разведчик.

— Хорошо бы ее взорвать.

— Сейчас? Чтобы оттянуть ее ввод в строй?

— Можно и сейчас, но лучше потом. Когда иваны соберутся вбить последний костыль.

— А где предлагаете устроить диверсию? — всерьез заинтересовался капитан.

— Лучше всего в Кандалакшском заливе, — вполне серьезно ответил лейтенант.

— А почему там?

— Вспомните карту — и поймете. На пути дороги два больших залива: Чупинский и Кандалакшкский. Это фактически фьорды. Чупинский меньше, и русские его обошли, пустили рельс в обход…

— Откуда вы знаете такие подробности, Оскар?

— В вагоне оберста были карты всей дороги, я их изучил. Так вот, Кандалакшский залив больше, обходить его слишком затратно. И русские придумали умную штуку: построили через залив фильтрационную дамбу.

Аусзеер слышал все это впервые и спросил:

— Что такое фильтрационная дамба?

Рюгенер объяснил:

— Это насыпь, выложенная из камня. В нижних рядах большие валуны, выше — крупные и мелкие. Между ними щели, и воды реки Канда свободно через них просачиваются. А сверху — железнодорожное полотно. Длина сооружения целый километр, и десять метров оно в высоту.

— Очень интересно. Если насыпь-дамбу взорвать…

— То движение по дороге прекратится, и надолго. Только взрывать надо на значительном расстоянии, метров пятьдесят или сто поднять на воздух.

— Где же взять столько взрывчатки? — включился в разговор полковник Бреде. — Пленным ее вообще не выдают, боятся. Даже огромные камни германцы передвигают с помощью примитивных аншпугов[123].

Оскар оказался готов и к этому вопросу:

— Русские наняли пятьсот финляндцев специально для того, чтобы убирать с трассы особо крупные валуны. Вот им взрывчатку дают. Карл, у вас наверняка есть среди них свои люди?

— Есть, Оскар, — признался капитан. — А у вас светлая голова! Вы подали мне серьезную идею. Когда мы придем домой, не хотите перейти на службу в разведку? А именно в Третье бюро отдела Три Бэ?[124]

— Я подумаю, — ответил эльзасец.

Первые дни все мучались с непривычки, особенно самый старший по возрасту, Бреде. К вечеру ноги делались как ватные, дыхание сбивалось. Приходилось чаще отдыхать. Но Матеус не унывал:

— Крепитесь. Скоро мы наловчимся, выработаем привычку, и станет легче.

Так и оказалось. На четвертый день беглецы прошли двадцать километров. К сожалению, путь пришлось удлинять из-за многочисленных, вытянутых в ниточку озер и болот между ними. По прямой идти не получалось, приходилось делать значительные обходы. Отчаянный пулеметчик понадеялся на удачу и полез было в самую трясину. Хорошо, что предварительно он обвязался веревкой. Товарищи вытащили его, но потеряли время и силы, пришлось потом долго отдыхать. Еще мешали тут и там попадавшиеся возвышенности — саамы называют их пахки. Невысокие, не более 50 метров высотой, они тем не менее осложняли путь. В результате группа шла зигзагом. Однако расстояние до границы неуклонно сокращалось.

Через неделю пути им встретились лопари. Объяснялся с ними Власюк. Тут-то и пригодились русские рубли. На них удалось купить вяленой оленины и муки. Питание потихоньку наладилось. В большом котле Вельц варил крупу и подбалтывал ее мукой, через день добавляя тушенку. В маленьком готовили кофе. Вокруг было много ягод, они быстро всем надоели, но Матеус требовал есть их ежедневно: витамины. Особенно пулеметчик настаивал, чтобы каждый умял горсть-другую вороньей ягоды, или водяники, как лучшее средство от цинги. Власюк дополнительно жарил себе подберезовики, германцы же их сторонились, боясь отравиться. Лишь когда попались лисички, на них набросились все.

Самую большую проблему для беглецов составляли не озера и болота, а реки. На них встречались быстрые и порожистые участки, которые нельзя было перейти вброд: сильный поток валил с ног. Еще попадались глубокие ямы. Так, полковник однажды ступил в сторону от проверенного маршрута, и ухнул в воду с головой. Пришлось останавливаться, разжигать костер, отпаивать неудачника спиртом… Поэтому чаще всего обер-офицеры рубили деревья, сколачивали из них плот и переправлялись на левый берег.

Зато в реках попадалась рыба! Всезнайка Матеус ухитрился раздобыть в Семеновском рыболовную сетку. И теперь спутники баловались ухой. В результате удавалось экономить мясо и мясные консервы, растягивая их надолго. Беглецы попробовали и кумжу, и сига, и семгу, но чаще всего попадалась щука.

Однажды на них вышел одинокий бродячий олень. Обер-лейтенант застрелил его, и несколько дней беглецы питались свежатиной. То ли такое подкрепление в питании сыграло роль, то ли приобретенная привычка к длительной ходьбе, но отряд шел и шел на запад. Огибая болота, обходя холмы и крупные валуны, германцы уверенно приближались к цели — стыку трех границ.

Первое время они опасались погони. К обычным побегам военнопленных русское начальство уже привыкло. Оно рассылало сообщения в места, где имелись телеграфные пункты. Беломорский отряд пограничной стражи получал очередное указание усилить бдительность и чаще высылать пикеты — этим все и ограничивалось. А там как повезет… Многие сбежавшие, помыкавшись в пустой тундре, поголодав неделю, возвращались обратно. Их подвергали усиленному или строгому аресту[125], и назначали потом на тяжелые работы. Но здесь был особый случай: исчез полковник, и с ним три оберофицера. Аусзеер считал погоню за ними с большой станции Пулозеро едва ли не обязательной. И старался замести следы, маскировал места стоянок, настаивал на ложных крюках в южном направлении. Еще он запрещал разжигать костры, и очень трудно было терпеть комариные тучи. Однако традиционный русский «авось» восторжествовал и здесь. Путники быстро поняли, что никто за ними не гонится. В огромном пространстве тундры на много километров вокруг они одни. И путать следы — излишняя предосторожность. Теперь на ночлеге беглецы разжигали дымокуры и тем спасались от гнуса.

Раз они выбрались на просеку, идти по которой было значительно легче, чем по болотистой чаще. Люди воспрянули. Однако вечером того же дня вдалеке послышались голоса — не то русских, не то туземцев. И пришлось снова прятаться в лес.

Еще на берегу одной из многочисленных рек германцам попалась заброшенная избушка рыбака. В ней обнаружились банки с консервами и запасы вяленой рыбы. Беглецы прожили там целые сутки, отдыхая и балагуря.

Полковник Бреде нашел себе даже развлечение. Он внимательно рассматривал попадавшиеся им на пути скальные выходы в поисках признаков полезных ископаемых. Помимо гранитов всех оттенков, гнейсов и диабаза, он обнаружил слюду, бокситы, нефелины, кварц, опалы, полевой шпат, пирит, железную и никелевую руды, амазонит и даже аметисты. Видимо, кроме радия, промышленника в погонах интересовали и другие элементы таблицы Менделеева… Он взялся собирать коллекцию образцов минералов, но потом выбросил их, чтобы не затрудняли путь.

Леса, по которым пробирались беглецы, были смешанными, лиственно-хвойными. Они были изрезаны звериными тропами, чаще всего оленьими. По этим тропам и шли люди, экономя силы. По мере продвижения к северу березы, ивы, рябины уступали место соснам и елям. То тут, то там попадались бараньи лбы — большие гранитные валуны, принесенные сюда ледником. С запада на восток земля была испещрена ледниковыми шрамами, которые не могли скрыть даже многочисленные мхи.

А вот хищные звери путникам совсем не попадались. Видимо, пять человек производили, по лесным понятиям, много шума. Медведи и волки слышали их издалека и обходили стороной. Встречались только лисы, зайцы и лемминги.

Капитан Аусзеер хоть и отошел в дороге на вторую роль, постоянно торопил товарищей. Когда Рюгенер попытался утихомирить его, разведчик сказал:

— Необходимо прийти к своим как можно быстрее. Дело не в вас и даже не в оберсте. Я несу важные сведения, но у них, как у провизии, имеется срок годности.

И германцам пришлось стиснуть зубы и поднажать.

Маршрут беглецов корректировался главным образом водными преградами. Они ушли в леса с пикета № 3364. Тот находился на берегу Мурдозера, между станциями Кицкой и Пулозеро. Пришлось сразу же столкнуться с необходимостью закладывать длинные крюки. Они обошли озеро Куложье, переправились через речку Гремиху и вдоль левого берега Улиты зашагали к Туломе. Эта река была самым трудным препятствием на пути. Беглецы обогнули с севера Нотозерский погост и сутки потратили на то, чтобы переплыть Тулому. После этого смельчаки взяли курс на северо-запад. Они прошли, виляя туда-сюда, мимо бесчисленных озер: Шовны, Лицкое, Мемец… Переправились через очередную речку — Аусзеер сказал, что она называется Титовка. Затем возле Печозера их ждала последняя сложная переправа через каменистую Печенгу. К счастью, в верховьях она была еще узкой, и река обошлась с путниками по-божески. Правда, возле самого берега с плота соскользнули топоры. Вельц отказался нырять под предлогом слабого здоровья, и пришлось делать это жандарму. Власюк заглотил полстакана спирта и полез в реку. Через четверть часа он отыскал ценные предметы и вытащил их на берег. Выхлебал еще полстакана и, как ни в чем не бывало, тронулся дальше вместе со всеми.

На левом берегу Печенги обнаружилась наезженная колесная дорога. Она вела к морю, к Свято-Троицкому Трифонову Печенгскому монастырю, селению Печенга и полуострову Рыбачий. Шагать по ней было значительно легче, чем пробираться по дикой тундре. Но военнопленные боялись открытых местностей и опять свернули в лес. Тут Аусзеер решил, что Власюка можно отпустить. Пусть чешет к своим. Когда жандарм доберется до побережья, беглецы будут уже в Норвегии. Дорога на Печенгу удобнее, чем оленьи тропы в лесу — за неделю добежит…

Вахмистр был несказанно рад узнать, что его соучастие в побеге закончилось. Бреде поблагодарил русского за честную помощь и предложил в награду сто рублей. Тот отказался:

— Меня же первым делом обыщут! Как найдут бумажку, так сразу трибунал.

— А ты ее спрячь в лесу перед тем, как явиться к своим, — посоветовал Матеус. — Потом заберешь.

И Власюк согласился принять награду. Еще ему вернули шашку и револьвер с одним патроном, чтобы смог отбиться от волков. И выдали все оставшиеся сухари плюс банку тушенки. Хватит, чтобы добраться до монастыря… Немцы простились с ним вполне по-дружески и отправились дальше. Правда, без лишнего носильщика тащить тяжести стало труднее. Но и запасы провизии уже подходили к концу…

Через день они опять оказались на дороге. Слабая колея вела на Борисоглеб и далее к Варангер-фьорду. По ней можно было быстро и с относительным комфортом добраться до Норвегии, но на пути беглецов ждали жандармы и пограничники. И, скрепя сердце, они опять свернули в леса.

Теперь их путь лежал прямо на селение Няхча, возле которого сходились границы России, Норвегии и Великого княжества Финляндского. Местность вокруг изменилась. В треугольнике границ располагались самые северные хвойные леса Европы. Уже за рекой Печенгой болот стало меньше, идти легче. К тому же путники набили руку: плоты вязались быстро, переправы занимали все меньше времени.

Беглецы прошли дефиле между Бобозером и Верхним Непомозером, и далее мимо Винозера ступили на левый берег мелкой речушки Коя. Выше Няхчи она впадала в полноводную реку Позрецкую. Там, в устье Кои, и решено было переправляться через границу.

Речушка последовательно протекала сквозь небольшие озера — Кой-ярви, Чарль-лу и Безымянное, постепенно набирая силу. Теперь у беглецов оставалась последняя опасность — селение Няхча. Если их действительно ищут, там может стоять отряд пограничников. Поэтому германцы осторожно обогнули населенный пункт с севера и не разжигали днем костры, питались всухомятку.

И вот уже открылся вид на Позрецкую и левый ее берег, где кто-то установил палатку. У палатки горела большая гора дров, к небу поднимался столб черного дыма, и толпились несколько человек. За их спинами вдалеке можно было рассмотреть большое озеро Эдеравандет — уже норвежская территория. Капитан раздухарился:

— Это они! Нас ждут! Господа, поднажмем, свобода в километре от нас!

Он взял у Матеуса винтовку и выстрелил в воздух. Люди на той стороне засуетились, спустились к воде и начали отвязывать большую лодку. Беглецы от счастья принялись обниматься, не различая, кто из них ефрейтор, а кто полковник… И тут за их спинами раздался еще один выстрел.

Этот звук как громом поразил всех. Они дружно обернулись: к ним неслись во весь опор семь всадников на сильных конях. До них оставалось столько же, сколько до реки — около километра. Но верховые приближались рысью, и явно успевали перехватить беглецов.

— Мы не добежим до берега, — сокрушенно сообщил своим Аусзеер. — Как же так? Откуда здесь конные пограничники? Нас кто-то выдал!

— Не надо было отпускать того русского, хауптман! — сердито закричал Матеус. — Все ваша доброта. Он сумел как-то сообщить своим. Черт бы нас всех драл!

Бреде молча смотрел то на быстро приближающихся всадников, то на медленно плывущую к ним лодку. Потом сел на землю и бессильно уронил руки:

— Все пропало. Мы не успеем. Их семеро, а у нас одна винтовка…

При этих словах пулеметчик властно отобрал у разведчика «ли-энфилд» и приказал:

— Бегите к реке. Я их задержу.

— Но как? — вскочил готовый уже сдаться Бреде.

— А вот так.

Обер-лейтенант повернулся к всадникам, прицелился и бабахнул. Одна из лошадей припала на колено, седок перелетел через ее голову и распластался на земле. Остальные шестеро тут же остановились. Они сняли карабины, спешились и открыли ответный огонь. Однако стрелки там оказались не чета гвардейскому пулеметчику. Пули летели высоко над головами, а иные ударяли в землю, не долетая до цели.

— Ну, бегом!! — закричал пруссак на своих. — Иначе подстрелят! Передайте привет Фатерланду от Вильгельма Матеуса! Если я переживу штрафной лагерь, может, еще и свидимся.

Несколько секунд все завороженно смотрели на человека, жертвующего собой ради остальных. Первым опомнился фон цу Бреде. Он обнял пулеметчика и сказал, превозмогая волнение:

— Я никогда этого не забуду, Вильгельм. Никогда. После войны приходите… или я сам вас разыщу. Хорошее место в моей фирме для вас гарантировано. Спасибо вам, спасибо!!

После чего повернулся и со всех ног бросился к реке. Вельц последовал за ним. Аусзеер протянул обер-лейтенанту руку:

— Вы настоящий немец! Я обо всем доложу командованию, вы будете награждены.

И тоже припустил к Позрецкой. Последним героя обнял Рюгенер: подмигнул, улыбнулся и присоединился к остальным.

Матеус остался стоять с винтовкой в руках. Как только один из пограничников снова сел в седло и попытался двинуть коня вперед, он выстрелил еще раз — так, чтобы не попасть, но напугать. После этого пыл преследователей остыл окончательно. Они прекратили отвечать огнем. Стояли и с трехсот метров наблюдали, как лодка причалила к правому берегу, как беглецы уселись в нее, и посудина тотчас пустилась обратно. Бреде привстал и помахал пулеметчику рукой. Спаслись…

Когда германцы оказались уже в Норвегии, пруссак положил оружие на землю и поднял руки. Пограничники верхами начали обходить его с флангов. Но тот и не думал сопротивляться.

Подъехал старший в пикете, слез и начал вязать беглому руки за спиной. Когда закончил, сказал:

— Извините, ваше высокоблагородие…

— Все правильно, Толоконников. Надо доиграть роль до конца. Кобылу сильно ранило?

— Нет, только чиркнуло по гамаше. Перевязали; дойдет до Няхчи сама.

Товарищи Матеуса видели, как русские погнали пулеметчика прочь от реки, неавантажно подталкивая его в спину прикладами. Все было кончено: они на свободе, а несчастный Вильгельм опять в плену. Да еще и провинился…

Бреде с трудом заставил себя отвернуться. К нему подошел молодой долговязый финн:

— Господин оберст, поздравляю вас с удачным побегом. Приказ кайзера выполнен!

— Да, да, спасибо.

— Я Хенрик Куллберг, унтер-офицер Двадцать седьмого егерского батальона. Лошади ждут нас в лощине. Сейчас вы подкрепитесь, и едем в Киркенес, а оттуда в Нарвик.

Действительно, позади палатки в овраге щипали траву полтора десятка лошадей. А на костре кипел котелок, распространяя вокруг такие запахи, что у всех беглецов заурчало в животе.

Усталые, но счастливые, четверо беглецов уселись вокруг костра. Куллберг разлил им в кружки водку. Ефрейтор Вельц хотел улизнуть — негоже нижнему чину сидеть вместе с офицерами. Но полковник приказал:

— Останься. Ты один из нас. Завтра снова станешь моим денщиком, а сейчас ты наш товарищ.

Потом поднялся, обвел всех строгим взглядом и провозгласил:

— За храбрейшего из храбрых — обер-лейтенанта Матеуса!

Все тоже поднялись и выпили за своего спасителя стоя.

Финн покосился на Аусзеера. Тот понял его взгляд и погладил себя по нагрудному карману: все здесь.

Было двадцать пятое августа. Через неделю первые пароходы с русскими пехотинцами покинут Архангельск.