Лыков с Азвестопуло проторчали в Кольском заливе до середины сентября. Когда первые корабли, переполненные пехотинцами, вышли из Соломбалы в Белое море, сыщики сидели в своей комнате с окнами, выходившими на гигантский штабель дров, и смотрели друг на друга. Говорить не хотелось, хотелось пить и пить. Они истребили весь запас спиртного. Пришлось идти на поклон к «чугункам». Поручик Изжогин проявил гуманизм и выделил питерцам несколько бутылок виски из конфиската. Подарка хватило на неделю. За это время Алексей Николаевич с Сергеем испытали несколько весьма драматичных минут. Пришли сведения, что германские подводные лодки заложили огромную минную банку около мыса Пур-Наволок, и сами встали возле нее в засаду. За первые десять дней сентября они потопили торпедами и артиллерийским огнем двадцать два парохода и один увели в Германию. Большей частью это были норвежские торговые суда, но досталось и англичанам, и русским. Путь из Баренцева моря в Норвежское сделался очень рискованным.
Наблюдательная станция службы связи ФСЛО обнаружила одну из лодок у входа в Кольский залив и сообщила об этом миноносцу «Властный», который патрулировал тот район. «Властный» кинулся было в атаку, но он имел на вооружении лишь две пушки калибром 75 миллиметров. А у германца были две по 105, и он сильно огрызнулся. «У-бот» нанес повреждения нашему миноносцу, а потом спокойно ушел под воду…
Пришлось вмешаться англичанам. Они только что потеряли вспомогательный крейсер возле Лофотенских островов. Возникло подозрение, что где-то в норвежских фьордах или на острове Медвежий прячется база германских субмарин. Наподобие той, что сыщики разорили летом в Абхазии… На поиски базы отправилась экспедиция в составе нескольких боевых кораблей, включая два крейсера. Никого они не нашли, зато сами едва не подорвались на минах.
Эти нервные десять дней стоили Азвестопуло седых волос. А его шеф и так был весь белый. Статский советник шутил, что голова его была раньше, как перец с солью, потом как соль с перцем, а теперь осталась одна соль… Однако Вторая пехотная бригада доплыла до Бреста без потерь. И сыщики воспрянули духом: ловушка работает, германцы в нее попали и не понимают, что их водят за нос. «У-боты» ждут наши корабли не в том месте и не в то время.
В этот момент Сергей получил очередной удар судьбы. Они сидели с шефом в своей комнате и читали газеты. Вдруг Азвестопуло вскрикнул и закрыл лицо ладонями; номер «Северного утра» упал на пол. Лыков поднял его и увидел заметку. В ней сообщалось о взрыве в кладовой гаража пустующего дома председателя Совета Министров, что на Моховой улице. Рванули пары пролитого бензина. Силой взрыва были разрушены лифт и лестница, ведущая в квартиру подполковника Офросимова. В лифте погибла француженка, спускавшаяся после урока с детьми подполковника…
— Это Жаннет? — спросил Алексей Николаевич.
Помощник молча кивнул, не открывая лица. Потом сказал глухо:
— Моя вина, она погибла из-за Насти. Ах я, скотина…
Несколько дней Азвестопуло был сам не свой, забывал поручения, кричал во сне. Но времени на скорбь у сыщиков не хватало. Дела закрутили грека, и постепенно рана зарубцевалась…
Между тем царь собрался объявить Семеновский поселок новым городом — Романовым-на-Мурмане. Для торжеств стали прибывать сановники. Министр путей сообщения Трепов выехал на поезде из Петрограда 14 сентября. С ним увязались депутаты Государственной думы Шингарев и Добровольский, член Государственного совета барон Дистерло, чиновники МПС, журналист суворинского «Нового времени» Селитренников и начальник Мурманскстройки Горячковский. Еще присоединился попечитель нового города товарищ министра императорского двора обер-егермейстер граф Нирод, назначенный на эту декоративную должность царем. Одновременно граф приходился зятем Трепову; вышла вполне семейная поездка.
Компания в пути не скучала. На разъезде № 9 два часа любовались Надвоицким водопадом, потом сплавали в Соловецкий монастырь. В Кеми к ним присоединились архангельский губернатор Бибиков и главнач вице-адмирал Угрюмов. Отдельно прибыл морской министр Григорович. Дорога на Север еще не была построена, и в Кандалакшу соединенная делегация поплыла на ледорезе «Канада». Оттуда до Семеновской бухты уже вели рельсы. 20 сентября сановники приехали и прогулялись по будущему городу, после чего на транспортно-ремонтном судне «Ксения» отправились ночевать в Александровск. В Романове-на-Мурмане не было подходящих для них помещений.
Григорович, которому трудно было втереть очки, внимательно осматривал свежеиспеченную чугунку. Он заметил множество недоделок. Не было даже водоналивных приспособлений, и вода в локомотивы подавалась ведрами, вручную. Полностью отсутствовали запасы топлива. К поезду приходили оборванные китайцы и жаловались на то, что их обсчитывают подрядчики. Горячковский отмахивался от них и гнал прочь. Морской министр приехал осмотреть военную базу и проинспектировать создаваемую флотилию Северного Ледовитого океана. Но заодно адмирал оценил гигантскую стройку и сделал неутешительные выводы.
21 сентября на второй террасе, откуда открывался хороший вид на рейд и порт, состоялась закладка храма во имя Николая Мирликийского Чудотворца, хранителя всех плавающих по зыбким водам. Собралось довольно много людей, даже все население города Колы подтянулось. Оттуда же прибыл и хор певчих. Епископ Архангельский и Холмогорский Нафанаил сказал прочувственную речь, отметив, как важна будет для развития края Мурманская железная дорога. Граф Нирод подарил Никольской церкви от имени Его Величества большую икону.
Лыков с Азвестопуло тоже пришли на закладку храма. Высокий чин Алексея Николаевича позволил сыщикам даже попасть на банкет по случаю торжеств. После возлияний Трепов попробовал уговорить адмирала подписать совместную телеграмму государю об открытии не только города Романов-на-Мурмане, но и пути. Григорович категорически отказался ставить свою подпись. Он сказал Трепову, что дорога еще вовсе не завершена, делается плохо, небрежно, и на ее доведение до рабочего состояния понадобятся еще месяцы. Министры поссорились, Григорович удалился на эсминец «Грозовой» и там принял Лыкова с помощником.
Беседа длилась полчаса и была содержательной. Адмирал знал, что Вторая пехотная бригада благополучно переправилась в Брест. Хотя германские «у-боты» очень хотели утопить русских в ледяной воде. Статский советник под большим секретом рассказал, как удалось этого достигнуть. Иван Константинович был очень доволен услышанным. Потом он задал сыщикам главный вопрос:
— Можете ли вы гарантировать, что Третья и Четвертая бригады так же без потерь дойдут до Франции?
Лыков честно ответил:
— Нет, конечно. Этого никто не может гарантировать. Разве что Господь Вседержитель. Германская разведка очень сильна, ее агенты проникли в высшие военные и гражданские сферы. Наша операция — а она, надо прямо сказать, уникальна — требует высшей степени секретности. Мы с вами, ваше высокопревосходительство, не проболтаемся. Мой молодой помощник, хоть он и балбес, — тоже. А вот другие, кто сидит в штабах и канцеляриях?
Министр развел руками и заключил:
— Будем надеяться на Вседержителя, больше не на кого. А вы молодцы. И помощник ваш вовсе не балбес; вижу, как вы его любите и пестуете. Я обязательно доложу обо всем государю. Генерал Таубе сказал, что вы уже несколько раз были обойдены давно заслуженным чином четвертого класса. Вот повод исправить несправедливость.
— Если две оставшиеся бригады доплывут без потерь, — уточнил статский советник.
Иван Константинович вздохнул:
— Мне ли не знать, что в море может случиться все, что угодно… Шторм, не обозначенная на карте банка, случайная мина — все.
— Поэтому шансов выслужить чин у Алексея Николаевича немного, — желчно поддел шефа помощник. Он тоже давно мечтал перебраться в штаб-офицеры, то есть в надворные советники. Но опала Лыкова била и по Сергею.
На следующий день на транспорте «Ксения» Григорович уплыл в Архангельск и взял с собой сыщиков. В пути выяснилось, что их вызывает какая-то неизвестная радиостанция. Понятно, что это была германская подводная лодка, которая таким образом хотела уточнить координаты транспорта и потопить его. Хитрый адмирал приказал радисту покинуть рубку искрового телеграфа и даже запереть ее на ключ, чтобы никто по глупости не отозвался на запрос. И рейс закончился благополучно.
Два дня питерцы провели в АГЖУ. Пока они пребывали на Мурмане, Кормилев всячески выживал ротмистра Фридовского. Только что начальник отправил своего помощника под домашний арест на пять суток — с исполнением служебных обязанностей. Александр Михайлович считал дни: в корпусе готовился приказ о переводе его в Нижегородское ГЖУ, тоже помощником.
— Главное, там теплее, — сказал он сыщикам. — А у меня дочке Милице еще года нет, здесь ей жить нельзя. А на Волгу, скорее всего, я смогу перевезти семью.
— И на Волге не будет Кормилева, — напомнил Сергей.
Ротмистр только вздохнул[126].
Питерцы оказались в трудном положении. Фридовский стал вторым лицом, новый начальник только входил в свои обязанности. Операция, санкционированная Ставкой, потеряла опору в Архангельске. Слежка за Аусзеером дала указания на ряд германских агентов. Кроме того, Лыков с помощником разоблачили резидентское звено[127] во главе с Юхансеном. Но целиком, как на Мурмане, сеть активной разведки[128] вскрыть не удалось. Надежда оставалась только на то, что подлинный план перевозок русских бригад знало весьма ограниченное число людей.
Ускользнул от наказания и Сиблунд. Он открестился от найденных в его шахте разрывных снарядов. И признался только в том, что однажды вывез на своем боте восемь моряков с потерпевшего аварию судна. Как только управляющего отпустили с допроса, он сел на пароход и уплыл в Швецию. Жандармы запретили ему въезд в Россию, этим все и кончилось.
Зато городская полиция встретила питерцев в веселом настроении. Совет Министров утвердил новые временные штаты управления, существенно превышающие нынешние. Число городовых увеличивалось до 250, и создавались две новые части. Жалование полицмейстера со столовыми и квартирными выросло аж до 5 000 рублей плюс 1 200 разъездных. Пржисецкий ходил гоголем и принимал поздравления.
Не менее Станислава Петровича радовался начальник сыскного отделения Локтев. Его штат вырос еще существеннее. Появились должности помощника, фотографа, переводчика и письмоводителя. А надзирателей вместо трех стало шестнадцать! Василий Григорьевич теперь получал три с половиной тысячи, да еще 400 рублей разъездных. В кои-то веки власти вспомнили, в какой бедности служит полиция, и подкрепили нищебродов.
Лыков получил телеграмму от директора своего департамента Васильева. Алексей Тихонович вежливо интересовался, сколько еще времени два бездельника будут прятаться за полярным кругом от исполнения своих прямых обязанностей. И действительно, командированным пора было уезжать. Главное они сделали. Теперь очередь за жандармами и контрразведкой.
В последних числах сентября сыщики сели на поезд до Петрограда и поехали домой. Прощай, Архангельск!
Навстречу им шли и шли поезда — одни с ранеными, другие с военнопленными. Надо было доканчивать строительство Мурманской железной дороги. Успехи Брусиловского прорыва давно ушли в прошлое. Но солдат Четверного союза захватили в плен так много, что им пришлось искать применение. Кайзер с царем договорились наконец об отмене взаимных репрессий. Николай Второй приказал, чтобы к следующему, 1917 году на Мурманскстройке не осталось ни одного германского военнопленного. Пусть завершают австрийцы, а тевтонов чтобы духу не было…
Официально строительство дороги было закончено 3 ноября 1916 года, когда в месте смычки вбили серебряный костыль и поставили обелиск. Смычка произошла на перегоне между станциями Амбарная и Боярская, на 537-й версте от Петрозаводска. Акт о приемке МЖД в эксплуатацию подписали 15 ноября. Но это на бумаге, а в реальности качество работ еще долго не позволяло использовать чугунку в полную силу. Скорость прохождения составов не превышала 12 верст в час! Пропускная способность — 90 вагонов в сутки. Сквозное движение пути Петрозаводск — Кемь началось лишь 1 января следующего года. А участок от Кеми до Романова доводили до ума еще одиннадцать месяцев.
Последние конвои с русской пехотой, лотарингцами и тирольцами покинули Архангельск в октябре. Навигация заканчивалась, в горле Белого моря появились первые льдины, и пароходы торопились проскочить опасное место. Впрочем, еще более опасные участки поджидали их дальше, там, где в глубине воды скрывались германские подводные лодки. Последний караван охранял французский крейсер «Шампань», специально для этого пришедший из Гавра. Рискованная эпопея с переброской во Францию Русского экспедиционного корпуса завершилась успешно. Ни один транспорт не был торпедирован и не налетел на мину. Все до единого человека добрались до берега.
Лыков с Азвестопуло вздохнули облегченно. Уф!.. Дальше их закрутило в текучке, и они стали забывать серую воду Северной Двины, запах свежераспиленных досок Бакарицы и миазмы Обводного канала. В Петроград вырвался на один день Таубе. Он смог поговорить с другом только вечером, перед отъездом обратно в Ставку. Встреча состоялась в буфете первого класса Николаевского вокзала.
Генерал-майор первым делом поблагодарил сыщика за хорошо проведенную секретную операцию. Тот не удержался и напомнил данные им с Азвестопуло обещания. Барон ответил:
— Я работаю над этим.
— Привлеки морского министра, я ему докладывал о наших делах, и Григорович обещал не забыть.
— Уже привлек. А ты знаешь, что представлен к награждению орденом Почетного легиона?
— Нет, впервые слышу, — удивился Алексей Николаевич. — А Сергей? Вместе на Мурмане крутились.
— Только ты, — огорчил друга разведчик. — Азвестопуло чином не вышел.
— Жаль. Но насчет меня это точно?
— Точно. Французы остались очень довольны тем, что корабли дошли без потерь. Трепов получил командорскую степень креста. Тебе выписали офицерскую, с розеткой, но это тоже неплохо. Пиши царю, чтобы дал разрешение принять награду[129]. Сам понимаешь — после такого дела, да еще когда Алексеев и Григорович подадут совместную реляцию — быть тебе генералом.
— Хоть там Сергея не забудьте, — взмолился Лыков. Он оглянулся украдкой, вынул из кармана пальто плоскую фляжку и налил им с другом в чайные стаканы по доброй порции коньяку: — Ну, за Почетный легион!
История военных поставок союзников России через порты Русского Севера была омрачена чудовищной силы взрывом на Бакарице 26 октября 1916 года.
За день до этого в перегрузочный порт пришел большой океанский пароход «Барон Дризен». До этого он неделю простоял на якоре на рейде Архангельска, аккурат напротив кафедрального собора. Плавучий арсенал привез из Нью-Йорка станки для Ижорского завода и рельсы для строительства МЖД. А еще 420 тонн бездымного пороха, 110 тонн черного пороха, 30 тонн мелинита, 36 тонн пикриновой кислоты, свыше 50 000 шрапнельных снарядов, 100 000 фугасных снарядов, 25 000 детонаторных трубок, а еще 548 баллонов жидкого хлора. Огромная плавучая бомба стала под разгрузку на причале № 20.
Утром следующего дня сошли на берег и уехали в Архангельск капитан парохода Фриц Дрейман, а также штурманы Дитрих Акмен и Николай Казе — все трое остзейские немцы. Начальство укатило, на судне из руководства остался только боцман Павел Полько (или Пельке), не то латыш, не то эстонец. Затем на борт взошли 50 стивидоров и начали разгружать «Барона». До обеда они успели извлечь 700 тонн взрывчатки и почти все баллоны с хлором. Сжиженный хлор требовался военным для изготовления боевого отравляющего газа хлорпикрина…
Ровно в полдень стивидоры дружно ушли на обед. Рабочие порта кормились в больших бараках, расставленных, по счастью, далеко от причальной стенки, возле несуществующего забора. Люки трюмов были открыты. На борту остались лишь таможенный офицер и вахтенный матрос. Да еще задержался по большой нужде боцман… За три минуты до окончания обеда, в 12.57, раздался первый взрыв.
Оставшиеся в живых свидетели утверждали потом, что сперва они услышали громкий хлопок, похожий на выстрел из охотничьего ружья. Видимо, это активировался химический капсюль-детонатор. Следом рвануло на скуле парохода, где лежали снаряды. Вспыхнуло пламя и мгновенно переметнулось на корму, где хранилась взрывчатка. Там тоже грохнуло, и корму «Барона Дризена» буквально разорвало на части. Те же очевидцы рассказали, что в небо взлетели и на несколько секунд повисли в воздухе куски железа, механизмы, рельсы. А потом рассыпались по всей Бакарице. Обломок двигателя парохода весом в 13 тонн обнаружили в ста метрах от причала № 20 и неподалеку — часть паровой машины весом в 30 тонн. А какая-то полутораметровая железяка улетела аж в Соломбалу, за шесть километров! На месте первого взрыва образовалась воронка диаметром в сорок метров, а там, где была корма — другая воронка, уже шестидесятиметровая. В небо поднялось огромное черное облако дыма грибовидной формы и расползлось над портом.
На этом несчастья не кончились. Огонь с «Барона Дризена» перекинулся на стоящий рядом с ним английский пароход «Эрл-оф-Форфар», пришедший с грузом пороха. Произошел третий взрыв, самый мощный. Англичанин остался стоять, где стоял. Взрывная волна ушла вверх, в небо. Палубные надстройки разлетелись по обеим берегам Северной Двины. Но развороченный корпус странным образом уцелел. Потом его подняли, отбуксировали в Гамбург и в 1920 году отремонтировали; реанимированный пароход еще более десяти лет плавал по Атлантике…
Кроме пороха, судя по всему, сдетонировали боеприпасы, сложенные на причале в длинный штабель. Потому третий взрыв и оказался столь мощным. После него на Бакарице начался ад… По всей территории порта с неба падали раскаленные осколки снарядов и поджигали деревянные постройки. Земля вокруг была устлана рейками, поэтому загорелось все и сразу. В огне погибли 27 бараков и складов, электростанция, пожарная часть, повредились все портовые краны. Самый сильный из них, стотонный, рухнул в реку. Его достали оттуда в 1936 году… Пламя перебегало от пирса к пирсу, поднимая на воздух все новые штабеля боеприпасов. Загорелись ящики с пулеметными патронами. Повсюду летали пули, как будто кто-то бросал горох в котелок. Но опаснее были взрывающиеся в небе шрапнели… Тушить пожар или оттаскивать в безопасное место взрывчатку в таких условиях было почти невозможно, но люди пытались — и многие погибали. Из Архангельска приплыл на помощь тральщик № 107 и начал спасать раненых. Он загрузил их более трехсот человек, и никто, кроме него, не решился войти в пылающую гавань…
Как обычно бывает в таких ситуациях, не обошлось без чудес. Один из портовых офицеров стоял возле железнодорожной ветки № 3. Силой взрыва его подняло и перенесло к ветке № 9, где аккуратно поставило на ноги без повреждений. Однако при этом с офицера сорвало шинель, которую потом нашли поодаль…
Уже ночью огонь добрался до склада с сигнальными ракетами, и в небо взвился огромный фейерверк.
Пожар тушили около полутора суток. По счастью, дул западный ветер, и часть порта удалось отстоять. Бакарица не погибла целиком, как могла бы, и через несколько месяцев была восстановлена.
По разным оценкам, во время трагедии было уничтожено от 30 до 40 тысяч тонн боеприпасов, так нужных на фронте.
Точных данных о количестве погибших в тот страшный день 23 октября нет. Власти послали разбирать дымящиеся развалины равнодушных к смерти китайцев. Те стаскивали трупы, а чаще их фрагменты, на катер «Санитарный», и тот делал рейс за рейсом на остров Зеленец[130]. Там вырыли огромную братскую могилу. По официальным данным, в ней похоронили 650 человек, а 839 были ранены и покалечены; 14 пропали без вести. Параллельно китайцы собирали в порту неразорвавшиеся снаряды и время от времени взлетали с ними на воздух. Реально жертв трагедии было намного больше. Историки называют цифры от одной до двух тысяч. Есть оценки в три-пять тысяч, но они представляются завышенными. Грамотный подсчет невозможен: в крупнейшем перегрузочном районе Архангельского порта всегда болталось множество посторонних.
Власти назначили следствие. Капитана и офицеров «Барона Дризена» арестовали. Однако контрразведка не сумела ничего доказать: во время взрыва все они находились в городе. И тогда вцепились в единственного, кто был на пароходе и выжил, а именно в боцмана Полько. Хотя, если бы именно он привел в действие взрывное устройство, то покинул бы обреченное судно заблаговременно. Бедолагу крутили и так, и сяк: если ты выбрался чудом, плавал в воде и бился о бревна, почему на тебе сухая куртка? Тот объяснял, что снял ее с раненого, когда добрался до берега. И признавал себя виновным только в этой краже. Следствие зашло в тупик. Свергли царя, потом прогнали Временное правительство, пришли интервенты, а Полько все держали в тюрьме. Освободили его уже чекисты чуть ли не в 1920 году…
Взрыв на Бакарице, скорее всего, дело рук германских диверсантов. 12 января 1917-го случилась очередная трагедия — взрывы в перегрузочном аванпорте Экономия. Взлетел на воздух ледокол «Семен Челюскин» и повредил стоящие с ним рядом суда: «Каменец-Подольск», «Красноярск», «Бонт-Невид», «Кильдин», ледокол № 6 и буксир «Могучий». А находящаяся всех ближе к нему «Байропея» взорвалась и сгорела полностью. История повторилась как под копирку с интервалом в два с половиной месяца. Здесь тоже рванули два парохода со взрывчаткой, остальные просто попали под раздачу. Правда, в Экономии не видно диверсионного следа. Обычные разгильдяйство и тупость. Жертв было меньше, чем в Бакарице, потому что при первых признаках опасности народ успел разбежаться. Зато последствия оказались масштабнее: была разрушена даже железнодорожная станция в аванпорте, и он просто перестал существовать. На месте взрывов образовался кратер овальной формы с хордой окружности примерно 115 метров. Он был виден с самолета много лет, до семидесятых годов двадцатого столетия, когда на этом месте выкопали новый ковш.
Первого января 1917 года Лыков сидел у себя в гостиной и похмелялся шампанским. Новый год он встретил в компании снох и внуков, там особенно не разгонишься… Сыщика оторвал от важного занятия телефонный звонок. Он снял трубку и услышал голос Азвестопуло:
— Здравия желаю, ваше превосходительство!
Алексей Николаевич откашлялся и спросил делано пресным голосом:
— А это точно?
— Еще как, — ответил помощник. — Высочайший приказ по гражданскому ведомству откройте — и прочтете.
— А ты?
— Пожалован надворным советником.
Шеф обрадовался:
— Ну, здорово, штаб-офицер!
— Надо бы того… — намекнул Сергей. — Сами знаете, чего…
— Да, надо, — не стал спорить новоиспеченный генерал. — Где и когда?
— В «Дононе», где же еще. Ближе к полудню — надо дать им время убраться после новогодней ночи. А пока жахните пендюрочку за меня, а я — за вас.
— Договорились.
— Да, еще новость, — спохватился надворный советник. — Щегловитова назначили председателем Государственного совета.
— И что?
— Ну как что? Ваш гонитель, Ванька-Каин. Теперь вознесся, будет козни строить.
— Наше превосходительство плевать на него хотело!
Лыков повесил трубку и направился к буфету, где у него хранились последние запасы английской горькой…
МЖД стала самым крупным проектом Российской империи и самым последним. Путь почти в тысячу верст прошел по местам, крайне неудобным для железнодорожного строительства. Скальные участки, поля ледникового происхождения с огромными валунами, озера, реки, болота и ручьи… Вечная мерзлота, полярная ночь, гнус, холод. Участок между Сорокой и Кемью длиной в 52 версты практически весь был проложен по огромному болоту. Пришлось создать 1 110 искусственных сооружений общей длиной 8 100 погонных сажен. Включая знаменитую Кандалакшскую фильтрационную дамбу, которую так никто и не взорвал… Одних мостов перебросили через реки 25, каждый длиною свыше 30 саженей. И все это, как правило, вручную, мускульной силой человека. Лопата, кирка и юхновская тачка[131] создали чугунку. Из техники Мурманскстройка привлекла всего восемь паровых ковшовых экскаваторов. По завершении проекта, не имеющего аналогов в истории страны, родилась фраза: климат России не может быть препятствием для железнодорожного строительства.
После официального завершения строительства Мурманскстройка была ликвидирована. А на ее месте создали Управление по достройке МЖД. Оно занялось ликвидацией недоделок и подготовкой всей линии к правильному постоянному движению. Больше всего недоделок было на участке Кемь — Романов. (Так назвали станцию, возведенную на месте избушки Семена Коржнева). На их устранение ушел целый год. Настоящей датой начала эксплуатации дороги следует считать декабрь 1917 года, когда в столицах уже победили большевики.
Все в жизни имеет свою цену. Есть она и у Мурманскстройки. По официальным данным, при возведении дороги от цинги и осложненных ею болезней погибло 379 военнопленных из армий Центральных держав. Еще 98 человек умерло от других болезней. Эти цифры неверны. Здоровых людей отправили достраивать Черноморскую железную дорогу — там хотя бы было тепло. А ослабевших вывозили санитарными эшелонами в порты Кольского полуострова, оттуда в Архангельск и далее в другие местности. В пункте размещения эвакуированных цинготных больных на станции Семибратово в Ярославской губернии, например, содержалось 2 200 пленных. Из них 350 находились в крайне тяжелом положении, то есть при смерти. На кладбище уже лежало 200 умерших. Все эти несчастные не вошли в статистику жертв МЖД, поскольку формально умерли в другом месте. В Нерехте Костромской губернии из 570 содержавшихся там больных 107 были не жильцы… Примерно та же картина наблюдалась и в других пунктах размещения больных: в Нарве, Вытегре, Костроме, Вологде, Рыбинске, Самаре, Орлове, Котельниче. Из Архангельска в Наманган отправили эшелон в составе 387 человек. Пока они ехали в Туркестан, на станциях сняли и похоронили более 20 трупов. Цинготные больные могли прожить еще несколько недель после диагностирования заболевания, но спасать их было уже поздно. А начальству удобно было таким макаром занижать уровень смертности. Реально количество жертв сосчитать невозможно, но цифра близка к тысяче. Это объясняется не столько злой волей русских властей, сколько неумением наладить масштабные технологические процессы в условиях войны и Крайнего Севера. Однако людям, которые выжили в бою, но погибли в плену, не стало от этого легче…