В Семеновский порт прибыла очередная партия пленных — урожай Луцкого прорыва. Семьсот три нижних чина и один офицер, капитан Аусзеер. Бреде пригласил его на беседу. И она сразу пошла по неожиданному для железнодорожника руслу.

Аусзеер, стоя по форме, заговорил тихим голосом, оглядываясь на дверь:

— У меня для вас важное сообщение. Я приехал сюда по личному распоряжению кайзера. Он приказал доставить вас в Фатерланд.

— В смысле?

— В самом прямом смысле, господин оберст. Вы же сами просили жену, чтобы она напомнила о вас кайзеру. Так и случилось. Собирайтесь, я вытащу вас из этой дыры.

— Хм. А чем вы подтвердите свои слова? Вдруг это провокация русской контрразведки?

Капитан не обиделся, а спокойно продолжил:

— Перед тем как умышленно сдаться в плен, я виделся с вашей супругой. Она передала вам послание.

— Давайте сюда!

— Простите, но я не мог сдаться с письмом, это должно быть понятно. Послание устное, я запомнил его.

Фон цу Бреде, все еще недоверчиво вглядываясь в офицера, приказал:

— Читайте по памяти!

Аусзеер, глядя в сторону, заговорил тоном начетчика:

— «Дорогой Август, я очень рада, что наш кайзер принял такое важное решение. Оно связано с твоей деятельностью в мирное время, я имею в виду радий. Да мне-то что?! Главное, увидеть тебя и обнять в нашем доме на Инвалиденштрассе. Очень и очень соскучилась. Кайзер уверил меня, что посылает за тобой своего лучшего офицера, и все должно закончиться благополучно. Ты нужен тут, дорогой. Наш Фриц скоро окончит военное училище и станет офицером. Как хочется, чтобы он не попал на войну, чтобы она к тому времени уже закончилась! Ведь это наш единственный сын. Кроме Фридриха, у нас с тобой никого больше нет, да сохранит его Господь. Что еще сказать? Делается голодно, продукты почти все исчезли. На Акерхалле царствует зияющая пустота[97], а то, что есть, стоит баснословных денег. Жду тебя и каждый день молюсь за твое здоровье и твое возвращение. Твоя Агнесс».

Полковник изменился на глазах. Он подошел к неожиданному гостю, протянул ему руку и сказал дрогнувшим голосом:

— Извините мою подозрительность. Теперь все сомнения исчезли.

— Вы были совершенно правы, не доверяя моим словам, господин оберст. Мало ли кто мог прийти с ложными объяснениями. Но тут все правда. Ситуация на рынке радиоактивных металлов обеспокоила Его Величество. Германия может упустить шанс остаться во главе этого дела. Вы — лучший специалист. Вам пора домой.

— Пора домой… — повторил Бреде. — Но как?

— Это продумано до мелочей. Разрешите доложить?

— Подождите. Как вас по имени?

— Карл, господин оберст.

— Карл, вы не первый, кто предложил мне бежать отсюда.

— В каком смысле? А… Подозрительное совпадение… Кто, когда и на каких условиях сделал вам первое предложение?

— Два офицера, прибыли сюда десять дней назад.

— Как их зовут?

— Обер-лейтенант Матеус из Гвардейского корпуса, и лейтенант Рюгенер из ландвера.

Посланник кайзера задумался:

— Я должен с ними познакомиться и проверить их личности.

— Проверить личность? А как вы это сделаете?

Аусзеер чуть заметно усмехнулся:

— Господин оберст, вы должны понять, что ситуация лично для вас сильно изменилась. Теперь вам помогают все силы Германской империи. В частности, к моим услугам в Семеновском порту и окрестностях имеются надежные люди. А также радиопередатчик. Навести справки о ваших приятелях совсем не сложно. Кстати сказать, здесь, в Коле, и на станции Хибины имеются боевые группы, готовые выполнить любой мой приказ.

— И у них есть винтовки?

— Винтовки прибыли неделю назад, британские «ли-энфилды» с патронами. Вы будете смеяться, но их доставили в запаянном цинковом гробу, под видом русской покойницы.

Бреде вспомнил:

— Вильгельм… обер-лейтенант Матеус настаивает, что для побега нужна винтовка, хотя бы одна. Убивать из нее никого не надо, разве только попадется медведь. А пугнуть туземцев — может пригодиться.

— Здравая мысль, убивать действительно никого не надо, — кивнул разведчик. — Познакомьте меня с вашими приятелями. Если они подойдут — берем с собой. Нужны же нам помощники. А если по каким-то причинам не подойдут, я легко найду им замену. Сколько сейчас германцев на линии?

— Если считать с вашим этапом, примерно пять тысяч семьсот человек. Но это отсюда и до Кандалакши.

Вечером следующего дня Аусзеер сидел на стуле и бесцеремонно разглядывал Матеуса. Потом спросил:

— Когда и где вы попали в плен? И как фамилия командира вашего полка?

Пруссак фыркнул:

— Вы пастор и у нас исповедь?

— Пожалуйста, ответьте.

— Я вижу вас впервые. И почему должен вам отвечать?

— Так надо. Вы предложили оберсту фон цу Бреде организовать побег. Доставить на Родину ценного специалиста. Было дело?

Матеус заерзал:

— Это он вам так сказал? Я продолжу разговор только в его присутствии. Пусть сначала подтвердит, что вам можно доверять.

Немедленно открылась дверь и вошел Бреде. Обер-лейтенант вскочил.

— Вильгельм, хауптман Аусзеер заслуживает доверия. Более того, он важный человек. Очень важный. Посланец самого кайзера.

— Даже так?

— Вы должны ответить на его вопросы, так же как и Оскар. Дело в том, что Карла Аусзеера прислал сюда сам август[98], и именно с целью вытащить меня из плена. Хауптман — офицер разведки, нарочно сдавшийся русским, чтобы прибыть на Мурман. И организовать мой побег. Наш с вами побег.

— Нарочно сдался в плен? — с сомнением произнес пулеметчик. — В лагерях говорили про такое, но я считал подобные штуки вымыслом.

— Это не вымысел, а правда, — веско заявил новый член команды. — Нас около двадцати, мы составляем секретную группу офицеров, прикомандированных к Генеральному штабу. То, что я сообщаю, — военная тайна. Наша задача — контроль за состоянием германских солдат во вражеском плену. Ведь их почти сто семьдесят тысяч. Командованию важно знать, как они себя ведут. Нет ли слабаков или изменников. Более того, сейчас в Военном министерстве изучается вопрос, можно ли протащить сюда оружие и устроить восстание, уйдя потом в Норвегию. Такой же план разрабатывается насчет восстания в Туркестане, с уходом в Персию.

— Восстание на строительстве железной дороги? — скептически произнес Матеус. — Авантюра, которая может стоить много крови. Мы и без того здесь парии. Славянам предоставляют разные льготы, они могут перемещаться без конвоя, покупать еду на стороне, создавать кассы взаимопомощи, часто ходить в баню… Нас же делают жертвами репрессалий, того и гляди запретят получать письма и посылки. Если начнется бунт, русские быстро его подавят. А потом с удовольствием перевешают всех, начав с офицеров. Мне кажется, у вас нет права так рисковать безоружными и ослабевшими от работ соотечественниками.

— Они не соотечественники, а солдаты, — перебил его капитан. — Если поступит приказ, вы обязаны его выполнить.

— Я выполню, долг офицера для меня не пустой звук. Но вы видели тех, кто трудится на стройке? Этих больных, изнуренных непосильным трудом и цингой людей? Захотят ли они обменять паек и относительную устроенность на риск быть казненным при нулевых шансах на успех?

— Почему же нулевых, Вильгельм? — вмешался полковник.

— Рассудите сами: до норвежской границы триста километров по труднопроходимой местности. Сколько времени займет такой марш у слабосильных трудяг? Месяц, а то и больше. И враг даст нам уйти?

Бреде смутился:

— Боюсь, вы правы. Русские стянут силы и блокируют нас. Карл, давайте отложим разговор насчет восстания. Мне кажется, он преждевременен. Поговорим лучше о нашем побеге.

— Давайте, — легко согласился Аусзеер и вновь обратился к Матеусу:

— Итак, расскажите, при каких обстоятельствах вы попали в плен?

— Когда русские отбили наше наступление на Лодзь, в ноябре четырнадцатого. Моя рота была придана группе генерала Шефера. Противник довольно умело окружил ее. Почти вся группа или погибла, или оказалась в плену…

— Вы отмечены только в одном лагере для военнопленных, в Калуге. Потом сбежали оттуда, и следы потерялись. Где вы были все это время? Почему от вас не пришло в семью ни одного письма?

Разведчик задавал вопрос за вопросом и в упор разглядывал соотечественника: как меняется его лицо, долго ли он размышляет над ответом?

Матеус оживился:

— Находясь здесь, в Семеновском поселке, вы узнали, в каком лагере я сидел? И что не пишу писем домой? Как вам это удалось?

Аусзеер молчал. Обер-лейтенант быстро догадался:

— У вас есть в поселке радиопередатчик. А неподалеку курсирует «у-бот». Только так можно держать связь с Берлином. Верно?

— У меня действительно прямая связь с Бер-лином. Как — вам знать не положено.

Матеус обратился к полковнику:

— Вот это хорошая новость! Значит, нашему побегу будут помогать серьезные силы. Шансы на успех выросли. Достать бы винтовку, и можно уходить в тундру.

Опять Аусзеер взял на себя руководящую роль:

— Насчет побега — это ко мне. Ваш план можете бросить в мусорную корзину. Мы пойдем туда, где нас ждут друзья. Но сначала ответьте на мои вопросы.

— Пожалуйста. Я бежал из Калуги и довольно быстро попался. Тогда еще плохо знал русский язык и выдал себя плохим произношением. Дальше пошло еще хуже: я бегу, меня ловят, я опять бегу и опять попадаюсь. После третьего раза русские закупорили беспокойного человека в Тоцкое. Слышали про это место?

— Да. Штрафной лагерь для офицеров в окрестностях Оренбурга.

— Именно так. Из Тоцкого письма не приходят. Ни от кого.

Капитан не унимался:

— Как вы оказались в Дарницком лагере?

— Бежал и опять попался.

— Бежали из штрафного лагеря? Это невозможно, там очень строгий караул.

Пулеметчик осмотрелся, увидел лежащий на столе русский медный пятак, взял его и без видимых усилий сложил пирожком:

— Вот так я поступил с караулом.

— Убили?

— Нет, что вы. Убивать нельзя, слишком опасно. Поймают — расстрел. Я их оглушил.

Бреде покрутил монету в пальцах, попробовал разогнуть — не поддается. Он передал ее Аусзееру. А тот уже сделал какой-то вывод в отношении соотечественника. Он встал и объявил:

— Проверка закончена. Нынче же вечером собираем совещание. Обсудим новый маршрут, который получил одобрение в Генеральном штабе. Времени мало, надо спешить.

Однако вечером случилось неожиданное. Когда офицеры собрались, следом зашел денщик и взволнованным голосом заявил:

— Господа, я знаю, что вы готовите побег. Прошу взять меня с собой.

— Вельц, что ты себе позволяешь? — покрылся пятнами полковник.

— Я…

Аусзеер резко оборвал денщика:

— Ефрейтор! Кругом, шагом марш отсюда!

— Я не уйду, — упрямо ответил тот. — Знайте: если вы мне откажете, я сообщу о ваших планах русскому начальству.

Офицеры какое-то время ошарашенно молчали, потом разведчик начал зловеще:

— Ты предатель, таких надо давить, как вшей. Забыл присягу, забыл долг перед Родиной? Вельц, твоя ценность для Германии равна нулю. Ты обычная тыловая крыса, которая пригрелась в денщиках. За какие заслуги спасать тебя, вызволять из лагеря?

На Вельца было жалко смотреть, но он и не думал сдаваться:

— Если вы сбежите, русские поймут, что я знал об этом и не сообщил конвою. Меня швырнут в рабочую команду, где я быстро умру от непосильного труда. А я нужен своей семье! У меня пятеро детей! Вот в чем моя ценность, господин хауптман. И ради семьи, ради того, чтобы вернуться к ней живым, я пойду на все. Повторяю: заберите меня с собой, или…

— Выйди и погуляй вокруг вагона, — обратился к нему Матеус. — Мы обсудим и позовем тебя.

Ефрейтор вышел. Бреде заговорил первый:

— Что будем делать, господа? По-человечески его можно понять.

— Нельзя понять предателя! — топнул ногой разведчик. — Я дам команду своим людям, и они его накажут. Никому ничего он разболтать не успеет. К утру гадину уже прикопают.

Обер-лейтенант остановил капитана:

— Я считаю, что нельзя убивать соотечественника. Он такой же немец, как и мы. И тоже натерпелся в плену.

— Но…

Матеус выложил на стол свои кулаки и сказал веско:

— Аусзеер! Я не дам вам его убить. Вы поняли меня? Разбросался судьбами людей… Вы не Господь Бог, ищите другое решение.

После чего обратился к остальным двум офицерам:

— Предлагаю взять Вельца с собой. Пусть работает ослом, несет тяжести. Тем и заработает право на возвращение к семье.

— Я за, — тут же отозвался Рюгенер.

— Я тоже, — кивнул полковник. — Он услужлив, честен (на этих словах капитан фыркнул), потом я привык к нему. Пусть будет пятым.

На этом обсуждение закончилось. Ефрейтора позвали и объявили, что его требование принято. Но пусть будет готов к трудностям перехода. Вельц, красный от радости, не знал, как услужить офицерам. А вот Аусзеер надулся и смотрел на пулеметчика волком. Но тот демонстративно не обращал на это внимания.

Когда вернулись к обсуждению побега, капитан быстро вернул себе командные функции. Он заслушал Матеуса и в пух и прах разгромил его план:

— Вы хотите проскользнуть в Норвегию через Борисоглеб? Глупая идея.

— Почему? В селении, по моим сведениям, лишь русская церковь и дом священника. Батюшка не побежит за пограничниками, завидя нас. Зато к морю оттуда идет хорошая дорога. По ней мы дойдем до Финнмарка[99] за два дня!

— Ваши сведения неверны. В селении еще живет жандарм, который проверяет паспорта у всех, кто проходит по вашей хорошей дороге на тот берег реки.

— Река? — насторожился полковник. — А мост через нее есть?

— Моста нет, имеется лодочная переправа. Вот только жандарм вряд ли позволит нам воспользоваться ею.

— А если я покажу ему винтовку? — осклабился Матеус.

— В четырех верстах ниже расположен пограничный пост: пять солдат во главе с фельдфебелем. Парный пикет ходит вдоль берега весь световой день. Достаточно жандарму выстрелить в воздух, как они сразу прибегут. Даже если вы успеете сесть в лодку, они выбьют вас, как мишени в тире. Кроме первого поста имеется еще один на изгибе Пасвикэльва. То есть вы избрали для побега участок, охраняемый тремя постами!

Пулеметчик смутился:

— Я не знал этого. Видимо, вы правы и надо искать другое место.

— Тогда прекратите препираться со мной и слушайте внимательно.

Капитан сдвинул в сторону примитивные кроки и разложил русскую военную карту-трехверстку[100].

— Наиболее удобное место для перехода находится вот здесь, возле селения Няхча. В этой точке сходятся три границы: русская, финская и норвежская. И, странным образом, в местности полностью отсутствует пограничный контроль.

— Как так вышло? — полюбопытствовал Бреде, разглядывая карту.

— Все потому, что лопари — так русские называют саамов — испокон веку переходят тут границу в целях паломничества. Власти смирились с религиозной миграцией и не придают ей значения.

— Очень хорошо! — полковник повеселел. — Туда и надо идти. Благодарю вас, Карл, за хорошую идею. Вы придумали ее еще в Берлине?

— Точно так, господин оберст. Скажу больше: нас там ждут!

— Кто? — вступил в разговор Рюгенер.

— Славный финский юноша Хенрик Куллберг. Он студент философского факультета Гельсингфорского университета. А еще капрал Двадцать седьмого егерского батальона германской армии, который комплектуется из финских добровольцев. Куллбергу поручено нашим командованием наблюдать за стратегическими дорогами великого княжества. А еще помогать бежавшим из плена. Он быстро доставит нашу группу в Нарвик, а оттуда через Умео в Стокгольм. Там нас встретит капитан фон Бёнигк, референт Военного министерства по делам военнопленных в России. Он специально прикомандирован к германскому генеральному консульству в Швеции для помощи таким, как мы.

Аусзеер подытожил:

— Лучше маршрута не сыскать. Идем к Няхче через Сонгельский погост[101].

План, предложенный разведчиком, был одобрен и утвержден полковником. Начались последние сборы. Аусзеер с утра до вечера где-то пропадал. Капитан надевал поверх мундира штатское пальто и спокойно расхаживал по гаваням порта, изучая прибывшие грузы. Бреде сделал ему пропуск от Мурманскстройки. Разведчик вполне сносно говорил по-русски, и все принимали его за россиянина из оккупированных прибалтийских губерний.

Однажды он пришел с длинным чертежным тубусом. Извлек из него рулон александрийской бумаги[102], в котором оказалась спрятана винтовка.

— Господа, умеете ли вы обращаться с английским оружием? — спросил он у офицеров.

Пулеметчик молча взял «ли-энфилд», разобрал его и собрал. Вставил магазин на десять патронов:

— Годится. С такой штукой можно идти куда угодно, хоть к черту на рога.

— Еще я раздобыл это, — капитан показал пистолет системы Дрейзе. — Теперь пора.

Аусзеер также приводил в вагон полковника других военнопленных и беседовал с ними без свидетелей. Он отдавал им поручения, и эти люди шастали в порт, заходили на нейтральные пароходы, выносили оттуда какие-то свертки и передавали капитану. Судя по обрывкам разговоров, доносившимся из-за двери, разведчик готовил агитаторов. Военнопленным предлагалось строить железную дорогу намеренно небрежно, с нарушениями технологии, чтобы вызывать крушения поездов. Откуда-то у посланца кайзера нашлись крупные суммы денег для поощрения саботажников.

Еще разведчик подбивал других военнопленных вести агитацию среди русских, развивать в них дефетистские[103] настроения. Воевать с Германией глупая затея, немцы все равно победят… Пора скинуть царя и завести у себя свободы.

Аусзеер не замечал, что за его передвижениями следят три наблюдательных агента, заблаговременно присланные в Семеновскую гавань полковником Проданом. Люди были отборные, их взяли из Центрального филерского отряда, созданного при Петроградском охранном отделении. Они менялись каждые два часа, ежедневно переодевались и наносили на лица новый грим. Рапорты по итогам наблюдения поступали в Мурманский пункт Петроградского ЖПУЖД. Начальник пункта поручик Изжогин шифровал их и пересылал в два адреса: Продану в столицу и Лыкову в Архангельск.

Бреде выбрал для побега пикет № 3364 в ста верстах южнее Колы, не доезжая до станции Пулозеро. Там в песчаном карьере трудилась полурота баварцев. Полковник пошел за разрешением на отъезд, якобы с целью ревизии хода работ. В качестве переводчика он взял Аусзеера. Однако, когда германцы явились в контору к Горячковскому, то не обнаружили там главного инженера. Их встретил его помощник по участку Кандалакша — Мурман инженер Захаров.

— А где начальник? — Бреде по-хозяйски уселся на стул, держа в руках пачку бумаг.

Капитан исправно перевел вопрос полковника.

— Владимир Васильевич уехал в Петроград, надолго, — ответил помощник.

— Как жаль. Мне необходимо выехать на станцию Оленья, бывшая Куреньга. Там на восьмой дистанции, судя по донесениям, плохо уложили балластную призму[104]. А в трех местах между Кемью и Сорокой поленились устроить ростверки[105]. И насыпь ушла в болото! Как же быть?

Захаров расстроился:

— Опять строительный брак? Отвратительно, Август Оттович. Никуда не годится. Это ваши так схалтурили?

— А вот не они, а ваши отходники! — сердито парировал гость. — Мои себе такого не позволяют. Вы же знаете наш уговор с Горячковским: мы работаем честно, а он так же честно с нами расплачивается.

Захаров нервно забарабанил пальцами по столешнице:

— Господи, когда все это кончится?! Ведь Владимир Васильевич не просто так укатил в столицу. Скоро рельсы с обоих концов сойдутся, ориентировочно это случится в конце октября где-то между Кемью и Кандалакшей. А в сентябре, то есть меньше чем через месяц, ожидается приезд сюда министра путей сообщения Трепова со свитой. Будут закладывать город Романов-на-Мурмане! Заодно освятят храм Николая Мирликийского. А у нас балластная призма некачественная…

— Евгений Алексеевич… (Бреде с трудом выговорил по-русски имя-отчество Захарова), разрешите мне выехать на место, разобраться. Мы успеем все исправить к приезду министра. Заодно уложим в подтопляемых откосах насыпи каменную наброску — я давно это предлагал.

— Где же я вам камень возьму? — запричитал инженер. — Щебенки и той нет, кладем шпалы прямо на песок. Это же до первого паводка!

— Камня потребуется немного, два-три вагона, и он имеется в Кандалакше. Ну, я еду?

— Да, Август Оттович, вы меня очень обяжете, если на месте ликвидируете дефекты. Еще прицепите аппарат «Гелиос»[106], только что полученный, и отвезите его на станцию Оленегорск. Пусть усилят борьбу со вшами.

— Хорошо, отвезу. Со мной выступят три офицера и денщик. Офицеры нужны для наведения порядка, кроме того, один из них квалифицированный чертежник.

— Конечно, берите кого хотите. Необходимо письменное разрешение?

— Да.

— А конвой вам потребуется?

Бреде усмехнулся:

— Мне — нет. Разве вот вам он нужен… для спокойствия, что я не убегу.

— Порядок есть порядок, — не принял шутки инженер. — Пусть с вами поедет жандармский унтер-офицер, так положено.

— Хорошо, только снабдите его довольствием на все время командировки, я не собираюсь кормить караульного из своего пайка целую неделю.

Захаров приказал канцелярии заготовить распоряжение о командировке фон цу Бреде «и с ним трое военнопленных офицеров и денщик». Потом спросил:

— Ко мне есть еще вопросы?

— Есть, — ответил полковник. — Очень хорошо, что вы пустили по линии эвакуационные поезда. Они собирают больных и слабосильных и отвозят к пароходам, а оттуда в Архангельск на лечение… Но ходят те поезда редко, больным приходится иногда ждать их неделю и даже больше.

Захаров нахмурился, но молчал, ждал продолжения.

— Так вот, подлежащих эвакуации больных тотчас после заключения врача снимают с дополнительного довольствия[107]. И переводят на пониженную норму, с которой легче отдать концы, чем выжить. А ваш поезд придет лишь через десять дней! И несчастные люди, чтобы не помереть с голоду, скрывают, что они больны, и выходят на работы, не имея уже сил. Вы меня понимаете?

Бреде говорил с горечью, пытаясь достучаться до начальства. Аусзеер, когда переводил его слова, пытался передать и интонацию.

— Понимаю, Август Оттович, да вот только сделать ничего не могу. Но что же вы предлагаете?

— Изменить бесчеловечный регламент. Если пленный болен и нуждается в эвакуации, пусть до отъезда ему выдают прежнее дополнительное довольствие. Ведь это же мелочь, крохи для огромной богатой России. А у людей от этого зависит жизнь!

Последнюю фразу Бреде буквально выкрикнул в лицо русскому. Тот смутился:

— Я не могу изменить регламент, утвержденный управлением Мурманскстройки.

— Хорошо. Что вы можете, что в пределах ваших полномочий?

— Ну, я готов инициировать запрос в Петроград с предложением переделать параграф в том духе, который вы сейчас предложили. Хоть сегодня!

— Прошу вас сделать это немедленно, Евгений Алексеевич. А я поеду наводить порядок. К приезду господина Трепова насыпь будет в лучшем виде.

Накануне отъезда офицеры в сопровождении Вельца отправились в баню. Она находилась в Городке, возле склада горючего. В бане имелось дворянское отделение, за помывку брали рубль. Пока денщик намыливал Аусзеера, Матеус вышел в раздевальню и быстро ощупал карманы капитана. Один из внутренних карманов был застегнут на туго поддающуюся пуговицу. Пулеметчик вовремя разглядел, что она покрыта особым лаком. Если попытаться ее расстегнуть, на лаке останутся едва заметные следы пальцев. Обер-лейтенант, не касаясь опасной пуговицы, погладил карман и нащупал внутри пачку бумаг размером со спичечный коробок. График конвоев!

Подполковник Лыков-Нефедьев стер с лица довольную улыбку и вернулся в мыльню.