По пустым залам Летнего дворца, который уже несколько десятилетий не использовался ни для приёма гостей, ни для проживания царской семьи, прокатился звук, напоминающий рев раненого зверя. Немногочисленная обслуга была потрясена, узнав, что источником этих душераздирающих воплей была императорская дочь.
— Ваше Высочество, Елизавета Николаевна, голубушка, перестаньте плакать. Ну же?
Нежное прикосновение руки няни, ее милой Теглюшки, осторожно вытиравшей слезы с лица Лизи, заставило царевну успокоиться. Но то было лишь минутное затишье, поскольку рыдания вскоре возобновились. Александра Александровна Теглева, занимавшая пост старшей камер-юнгферы при Августейших детях, прибыла в Летний дворец, чтобы навестить и избавить великую княгиню от скорби. Среди прочих новостей она также поведала своей воспитаннице о матче по поло, который был организовал князьями Белосельскими-Белозерскими. Быстро сообразив, что допустила ошибку, няня попыталась завести разговор в иное русло, но слово не воробей, и внимание старшей дочери императора никак не хотело переключаться на другую тему.
— О, милая Шура, молю тебя, исполни мою просьбу. Передай одно единственное письмо и не говори ничего Бимочке. Ну что тебе стоит, родная? — когда со слезами на глазах Лизи испрашивала милости у няни, ее голос дрожал от отчаяния.
— Ваше Высочество, на этот случай у меня есть строжайший наказ Ее Величества. Если вы будете настаивать на выполнении этого поручения, меня перестанут пускать к вам. — мягко напомнила ей Теглюшка с ноткой грусти в голосе. Всецело преданная императрице, Александра Александровна не имела детей и любила царских отпрысков, как своих собственных.
Глаза Лизи устремились в окно, на тихие воды Безымянки, а по ее лицу потекли новые слезы.
— Почему вы все такие жестокие? Я просто хочу получить весточку от Сережи, — прошептала царевна, ее сердце ныло от тоски по любимому. У нее было чувство, будто оно разбилось и рассыпалось миллионом осколков без всякой надежды когда-либо вновь быть собранными воедино. Ведь все, что ее радовало, было связано лишь с одним единственным человеком.
Для Елизаветы ее титул и положение вдруг обернулись золотой клеткой, надежно удерживающей в своих границах и пересекающей всякую свободу. А после заключения в этом уединенном дворце даже рвущиеся из нее слова стали пленниками, не способными покинуть ненавистные стены. Впрочем, решение о необходимости столь строгих мер в отношении великой княгини было принято Императорской четой под воздействием ее собственного импульсивного поступка на том злополучном балу.
— Ваше Высочество, Елизавета Николаевна, боюсь, весточка от капитан-лейтенанта Солодовникова-Алчевского вас вовсе не обрадует, — мягким, но решительным тоном возразила ей няня.
— Шура, клянусь тебе, я видела в глазах Сережи отблеск того же отчаяния, что бушует во мне, — удрученно покачала головой царевна, отвергая факты.
Со временем воспоминания о том роковом вечере в ее голове обрастали все более яркими деталями. Лизи казалось, что она продолжает чувствовать на себе взгляд Сергея, его прикосновения, дрожь, которая пробегала по ее телу и дыхание мужчины на своем лице, словно они вовсе не разлучались. Им непременно нужно было улучить момент, чтобы, встретившись без лишних свидетелей, открыто поведать друг другу о своих чувствах. Елизавета была убеждена, что стоит им поговорить, и все изменится к лучшему.
Но ожидание их свидания было чересчур томительным, и царевне не оставалось ничего, кроме как, рухнув в постель, снова разрыдаться. Послышался осторожный стук в дверь, и в девичью спальню вошла горничная, неся небольшой серебряный поднос с флаконом из темного стекла.
С безмятежной покорностью великая княгиня приняла ночную успокоительную микстуру, прописанную ей придворным лейб-медиком. Сковывающие объятия Морфея были куда предпочтительнее разящего жала сердечной боли.
Лишь только во сне она могла свободно наслаждаться пламенной любовью, не обремененной никакими условностями.
Засыпая, Лизи видела, как перед ее глазами одна за другой проносятся идиллические картины счастья, которое по праву должно было принадлежать ей. Она с трепетом вспоминала момент, когда в качестве талисмана на удачу с улыбкой вручила Сергею свою ленту перед игрой, по окончанию которой тот отметил собственный триумф пылким поцелуем, гордо заявив миру об их любви и скрепив чувства обещанием вечности.
С резким свистом острый клинок рассек воздух и тишину на строевом плацу, за ним вдоль строя прокатился отдающий команду властный глас. Придирчивым взглядом Алчевский прошелся по шеренгам курсантов, прежде чем ловким движением вернуть свой офицерский палаш* в ножны, давая сигнал к окончанию формальной строевой подготовки.
(*Палаш — рубяще-колющее клинковое холодное оружие, сочетающее в себе черты меча и сабли. В царской России, наряду с морской саблей, являлся холодным оружием военно-морских офицеров. В наше время палаш используется ВМФ РФ в качестве парадного оружия для ассистентов при знамени.)
По громкой команде капитан-лейтенанта курсанты вытянулись по стойке смирно и отдали честь, в едином порыве воздавая должное доблести и славе военных моряков всех поколений, которые олицетворяли собой штандарт Адмиралтейства и флаг Императорского военно-морского флота. Демонстрируя достоинство, сообразное его значимости на должности старшего командира, Сергей Гаврилович Солодовников-Алчевский сошел с трибуны под неизменно восхищенные взгляды будущих военно-морских офицеров. Развевающийся на ветру кипенно-белый стяг с ярко-синим диагональным крестом на мгновение будто бы застыв во времени, стал изящной аномалией, символом непоколебимого духа героев на службе императора и Отечества.