— Ужели это слова человека, который продал мне за карточным столом свою дочь? С тех пор, как мы с вами виделись в последний раз, вы, должно быть, коренным образом переменили свое мнение, — скептически заметил капитан-лейтенант, склонив голову набок.

— Э-это было недоразумение, временная слабина под тяжестью обстоятельств… И свидетельством тому есть отсутствие хоть сколь-нибудь значимых последствий, — поспешно возразил барон, успев пожалеть о своем язвительном выпаде. Так открыто провоцировать человека, о выдержке которого слагали легенды, с его стороны явилось необдуманным решением.

— Помилуйте, Ваше Благородие, если бы я не проявил милосердия, события той роковой ночи в игорном доме получили бы совершенно иное развитие, — в рассуждениях офицера сквозила небрежная уверенность. В то же время Иван Карлович, сбитый с толку тем, что разговор ушел в русло, коего он вовсе не ожидал, пребывал в беспокойстве.

Внезапно странную атмосферу, повисшую между ними, нарушило появление пары горничных. Та, что была помоложе, держала в руках большой поднос с низкими, на китайский манер, чашками, который также вмещал масло в хрустальной граненой масленке, фарфоровый молочник со сливками, заварочный чайник, плошку с вареньем и корзинку с сухарями, печеньем и бисквитами. Когда старшая из служанок, расстелив на столе принесенную ею же льняную скатерть, принялась сервировать к чаю, подоспел лакей, неся на себе пыхтящий самовар красной меди.

Пользуясь передышкой, барон невольно задержал свой взор на слугах. Горничные демонстрировали редкую сноровку и слаженность, без лишних движений и слов разливая заварку по по изящным чашкам, а затем наполняя их дымящейся водой из самовара.

Их униформа, пошитая из добротного сукна, вероятно, имела целью обозначить высокий статус обслуги из этого дома. Даже выражение их лиц говорило, что они служат влиятельной и знатной семье, словно на хозяине особняка не было клейма внука бакалейщика.

Взгляд Ивана Карловича переместился на сад. Местами тот пребывал в полнейшей запущенности, но если присмотреться, то можно было заметить следы некогда тщательного ухода. Среди буйных зарослей все еще можно было отыскать штамбовые деревья и редкие цветы, что свидетельствовало о взыскательном вкусе прежнего владельца. Поговаривали, что особняк этот был выкуплен старым бакалейщиком в счет погашения долга у разорившейся аристократической семьи, главу которой при известии о банкротстве хватил удар, а его вдова в поисках новой жизни отбыла за границу вместе с детьми.

Людишки, подобные бакалейщику и его внуку-выскочке, словно грязные крысы, разносили заразу плебейства, разрушая веками установленный миропорядок. Благородные фамилии, которые стояли у истоков и на своих плечах поднимали величие Империи, становились жертвами негодяев, попирающих мораль и традиции, деньгами откупающихся от своего жалкого происхождения. Иван Карлович фон Беннигсен остро ощущал на себе эту несправедливость.

Зацепившись за старый фонтан в окружении пышной зелени сада, взгляд барона пробежался по стенам величественного особняка и вернулся к человеку, сидящему напротив него. Форма штаб-офицера военно-морского флота Его Величества, сверкавшая знаками отличия и боевыми наградами, как и роскошная городская резиденция, расположенная в самом сердце столицы, недвусмысленно обозначали престиж своего владельца. Если бы барон не знал истинного происхождения молодого человека, он бы легко поверил, что это отпрыск знатной фамилии, но крыса, манипулирующая временным благоволением царя на руинах уходящей эпохи, не могла скрыть своей истинной природы.

— Отчего бы вам не потренировать свое красноречие, расписывая императору, как вы играли на его племянницу в подпольном карточном клубе? Ежели вам не хватает духу, я сам представлю эту историю Его Величеству. К рассвету следующего дня ваша новоявленная репутация героя будет погребена под слоем грязи! — едкими словами выплеснул свою враждебность Иван Карлович. Конечно, для него естественным был более тонкий подход, но когда внук бакалейщика столь беспардонно выставил напоказ свою надменность, у барона фон Беннигсена не осталось выбора.

— Как вам угодно, — небрежно ответил офицер, положив два куска сахара в чай и отпив из чашки, его голос эхом разнесся в вечернем зареве, тщетно ожидающем сумерек. — Сколь ощутимый вред может нанести моей репутации такой пустяк? Она и без того довольно запятнана.

— Ха-ха! Герой с запятнанной репутацией! Возможно ли вообще тут вести речь о благородстве? Никакие регалии не смогут скрыть ваших корней! — извергая насмешку, барон почувствовал, как у него взмокли ладони. Стоило усилий не обнаружить это пред лицом противника.

— Эдак вы взяли на себя труд просветить меня на предмет благородства и чести? — усмехнулся хозяин сада, стряхивая длинный столбик пепла с сигареты. Его пронзительные голубые глаза исполнились холодом змеиного взгляда, вызвав дрожь по спине собеседника.

— Возможно, вы умудрились заручиться поддержкой Его Величества, но я — отец Анны, и потому только я имею право решать ее судьбу. Каково бы ни было повеление императора, вам понадобится мое благословение, чтобы получить ее руку и сердце. — голос барона фон Беннигсена звенел от праведного гнева, питаемого яростной решимостью защитить свое дитя во что бы то ни стало.

Иван Карлович догадался, что этот солдафон был пленен Анной. Шепотки, которые доносились до него из разных источников, подтверждали одну и ту же истину: объятого страстью капитан-лейтенанта не остановил даже скандал, преследующий фамилию Беннигсен и тлеющий в светских кругах подобно лесному пожару. И то, что барон увидел собственными глазами, проследив за дочерью, лишь укрепило его в этой уверенности. С одной стороны, подобный поворот событий было трудно принять, с другой — оказаться не у дел под воздействием чужой импульсивной воли явилось бы обстоятельством неприятным. Иван Карлович слишком хорошо знал, насколько непредсказуемы могут быть поступки людей, находящихся во власти любви, поскольку и сам когда-то увяз в ее туманной дымке.