Большой зал Нового Солитюда гудел от скопления посетителей, напоминавших пчел, которые обнаружили медоносный цвет и жаждут поделиться новостью, передавая ее из уст в уста. На сей раз цветами, ждущими опыления, оказалась необычная пара — внук бакалейщика и дочь развенчанной царевны, два противоположных полюса, сведенные вместе судьбой в лице императора.

Молодые люди скользили от одного экспоната к другому, любуясь и очаровываясь красотой, открывающейся их взорам, молчание только усиливало ощущение незримой связи между ними. Часть тех, кто наблюдал это, позже скажут, что они казались нежными возлюбленными, прочие будут утверждать, что пара вела себя отстраненно, словно незнакомцы. Но и те, и другие сходились во мнении, что между мужчиной и женщиной чувствовалось некое естественное единение, которое не поддавалось объяснению.

Позабыв об элементарных нормах приличия, страждущие интимных подробностей свидетели, в конце концов, принялись бесстыдно глазеть на этих двоих, непрерывно ломая голову над загадкой их взаимодействия. В то время, как пара, осознавая, сколь пристальному вниманию подверглась, продолжала источать снобистское пренебрежение к этому факту.

Двигаясь за ними сквозь галерейную анфиладу, пытливые зрители никак не могли прийти к консенсусу в своих измышлениях. Имел ли офицер сердечное намерение сбежать с великой княгиней или был глубоко влюблен в дочь барона фон Беннигсена? Атмосфера таинственности подогревала интригу, способствуя нарастанию приглушенного гула, который сопровождал процессию из зала в зал.

Когда любопытное возбуждение зевак достигло предела, нарушающего границы пристойного, едва заметным движением внук бакалейщика повернул голову, вызвав волну неловкости в толпе, которая прикрыла самые неугомонные рты. Истина, окутанная тенями домыслов, так и осталась неуловимой.

* * *

Баронесса была полностью поглощена выставкой.

Поначалу Сергей отмахнулся от этого, сочтя ее поведение лицедейством, но в какой-то момент ему пришлось признать искренность своей спутницы.

С бесстрастным лицом Алчевский взирал на выставленные экспонаты, его внимание было захвачено женщиной рядом с ним. Анна Ивановна, то и дело обращаясь к брошюре, которую взяла при входе, изучала работы с восторженным рвением юного искусствоведа. Внешне она оставалась спокойной и сосредоточенной, при этом любознательно щурилась, ища ответы на свои вопросы на страницах буклета, а когда находила, на ее губах появлялась слабая улыбка. Если же неопределенность сохранялась, девица слегка хмурилась и, закусив нижнюю губу, вновь склоняла голову к книжонке, удовлетворяя свою жажду знаний.

Когда молодые люди вошли в последний выставочный зал, они, на контрасте с новомодным авангардным искусством, которое составляло основу экспозиции, оказались в окружении работ эпохи Возрождения, активно эксплуатирующих обнаженную натуру в христианских и мифологических сюжетах. Баронесса, полностью поглощенная своим исследованием, сразу устремилась в дальний конец зала к полотну, выделяющемуся среди прочих странными пропорциями человеческих тел и высокой динамикой композици. Казалось, она вовсе позабыла о присутствии Алчевского.

Не подав виду, но, все же, сохраняя почтительную дистанцию, Сергей последовал за ней. За окнами город покрылся мягким слоем майского снега, являя собой живописную картину, которая могла поспорить с красотой внутри музейного зала.

Хрупкая молодая женщина, под маской высокомерия скрывающая наивную непосредственность, обхватив себя руками за плечи, замерла перед неоднозначным в своей изобразительной привлекательности полотном Аньоло Бронзино. Была ли она поражена разноплановым сюжетом картины, или обилием обнаженных тел на ней?

Со всей целеустремленностью Алчевский шагнул в сторону девицы, стремительно сократив расстояние между ними. Ткань платья, обтянув ее спину, обнажила контуры нижнего белья. То, как откровенно проступили шнуровка корсета и кружево камисоли, свидетельствовало, что на даме не было накорсетника, заставив молодого человека сглотнуть слюну. В то время, как Аполлон при многих свидетелях продолжал свое состязание с Марсием*, Сергей живо представил себе, как освобождает нежное тело от этих старомодных доспехов благопристойности. Его дыхание стало рваным, а низ живота налился свинцовой тяжестью желания. Глядя на тонкие, короткие волоски, очерчивающие линию роста волос и своевольно спадающие на обнаженную шею, он с трудом сдерживался, чтобы не накрутить их на палец и не припасть губами к бархатистой коже. Застыв посреди неподвижной красоты экспонатов, Анна Ивановна, казалось, сливалась с антуражем, тем самым являя естественное единение прекрасного.

(*”Состязание Аполлона с Марсием” — полотно кисти Аньоло Бронзино, являющееся частью коллекции произведений искусства эпохи Возрождения Государственного Эрмитажа. Картина написана в стиле маньеризма, характерного для позднего Ренессанса.)

— Пожалуй, лишь этот зал стоит вложений, — заявил Алчевский, чуть наклонять сзади к ее уху.

Вздрогнув от внезапного звука его голоса, Анна повернула голову в сторону офицера и тут же отметила про себя серьезное выражение его лица. На нем не было и тени уже ставшей привычной надменной ухмылки, его вид был преисполнен созерцательной сосредоточенности, что на мгновение ввело девушку в ступор.

Впрочем, ее оцепенение было недолгим, взгляд бирюзовых глаз вновь обрел покой, а затем на лице Анны и вовсе расцвела улыбка, чуть смущенная и обезоруживающе искренняя. Губы Сергея Гавриловича немного неловко, словно бы против воли, изогнулись в ответ, и между молодыми людьми вновь повисла пауза.