«Альфа-самец нуждался в жестах подчинения, которые стимулировали у него выработку серотонина».

«Выработка дофамина была реакциейне на сам сладкий сок, а на удовольствие от получения большего, чем ожидалось».

Нейрохимические вещества, благодаря которым мы испытываем радость, удовлетворение или умиротворение, появились в результате суровой борьбы наших предков-млекопитающих не на жизнь, а на смерть. Такова шокирующая правда о человеческих эмоциях.

Мозг вырабатывает эндорфины, дофамин, серотонин и окситоцин, только когда они необходимы для выживания. Вот почему у нас в организме их не так много, как хотелось бы. Зная назначение каждого из этих нейрохимических веществ, мы яснее поймем, почему люди самозабвенно заботятся о статусе и как это связано с нашими чувствами.

В этой главе мы рассмотрим гормоны счастья по отдельности, хотя в повседневной жизни они обычно работают вместе. Мы не станем заострять внимание на нейрохимических веществах, вызывающих тревогу и стресс, а также не будем обсуждать половые гормоны, поскольку непосредственно они не вызывают ощущения эйфории.

У млекопитающих развились мозговые системы, которые стимулируют приятные эмоции в ответ на общение с другими существами. Рептилии никогда не радовались обществу своих собратьев. В процессе эволюции нейрохимия счастья стала отличительной чертой именно млекопитающих. Однако бесконечная любовь абсолютно ко всем себе подобным чревата серьезными проблемами. Выживание зависит от правильного выбора тех, рядом с кем находиться комфортно и безопасно. Мозг млекопитающего развил способность по-разному реагировать на окружающих в разных ситуациях.

Особи с маленьким мозгом фокусируются на пище, потенциальных партнерах и хищниках. Но решить даже эти четкие и конкретные задачи не так просто, как кажется. Когда животное выходит из укрытия в поисках пищи, оно может попасть в лапы хищника. Поэтому необходимость утолить голод всегда соизмеряется с риском для жизни. Чем крупнее мозг, тем больше социальных суждений он выносит, и это все сильно усложняет. Группа обеспечивает защиту от хищников, но также порождает конкуренцию за пищу и партнеров. Мозг, способный просчитать все «за» и «против» в каждой конкретной ситуации, — поистине сложный инструмент. Он принимает такие решения, запуская и останавливая нейро­химические процессы.

С помощью гормонов счастья мозг млекопитающего сообщает своему обладателю: «Это полезно для тебя, старайся получить этого как можно больше».

Химические вещества начинают выделяться благодаря электрическим импульсам, проходящим по нейронам. (Говоря об электричестве, проходящем через нейроны, я, конечно же, использую метафору.) Нервные клетки развивают способность передавать сигналы с момента нашего рождения. Каждый раз, когда происходит выброс гормонов счастья, они создают нейронные цепи, которые в будущем снова смогут активировать их выделение.

Человек, в отличие от других млекопитающих, освоил особые способы получать положительные эмоции. Животные в основном повторяют поведение, которое в прошлом вызывало приятные ощущения. Люди же склонны изобретать новые пути к радости и удовольствию, мысленно обращаясь к прошлому опыту. Мы можем связать краткосрочную эйфорию с тем, что в будущем принесет нам длительное блаженство.

Животные ничего не анализируют и не создают формул счастья. Они не задаются вопросом, что идет не так, когда им плохо. У человека же достаточно нейронов, чтобы противопоставить настоящий опыт ярким моментам прошлого или воображаемому будущему.

Нейрохимические вещества, поднимающие настроение, быстро распадаются в организме. Мы замечаем это и хотим тут же получить очередной взрыв эмоций, а не просто сидеть и ждать, когда счастье вновь постучится в нашу дверь.

Наша кора головного мозга отлично справляется с поиском закономерностей. Благодаря этому мы понимаем, что нужно сделать, чтобы запустить выработку серотонина, окситоцина, дофамина и эндорфинов. Иногда человек, обращаясь к прошлому опыту, выбирает модель поведения, которая действительно помогает обрести счастье. А порой он ошибается и в наказание получает выброс кортизола — гормона тревоги и стресса.

Префронтальная кора не может контролировать химию мозга; она способна лишь расшифровывать ее формулы. Закономерности, согласно которым вырабатываются те или иные нейрохимические вещества, часто приводят нас в замешательство, потому что они формировались в мире, сильно отличающемся от современного.

Гормоны счастья поощряют то, что полезно для вашей ДНК в вашей экологической нише. Их никак не стимулируют представления о некоем идеале. Желание постоянно получать положительные эмоции может подтолкнуть человека на скользкий путь, в конце которого его не ждет ничего хорошего. Наша префронтальная кора часто видит эту проблему. Когда лимбическая система побуждает к действиям, которые префронтальная кора считает вредными, возникает внутренний конфликт. Мозг млекопитающего часто выигрывает в этом споре, потому что именно он контролирует выработку гормонов счастья. Поняв принципы нейрохимии, мы получим рычаги воздействия на него.

Мы часто слышим словосочетание «выброс эндорфинов». Многие стремятся найти неиссякаемый источник этих веществ, чтобы навсегда обрести радость жизни. Но узнав, какую роль они играли в процессе эволюции, вы поймете, что их постоянная выработка несовместима с жизнью.

Дело в том, что эндорфины блокируют восприятие боли. Звучит заманчиво, правда? Но если вы будете все время находиться под воздействием этих веществ, то не отдернете руку, коснувшись горячей плиты. Или продолжите ходить как ни в чем не бывало, сломав ногу. То есть вы будете поощрять жестокое обращение со своим организмом. И в конечном счете страшно навредите себе. Вот почему эндорфины выделяются только в тех редких случаях, когда это жизненно важно.

Например, зверю, на которого напал хищник, необходимо блокировать боль, чтобы спастись бегством. Если вместо этого он начнет зализывать раны, то будет тут же убит. Укус хищника вызывает выброс эндорфинов. И животное испытывает ощущение, которое люди называют эйфорией. Это позволяет ему добраться до безопасного места, несмотря на травмы.

Боль необходима, потому что она привлекает внимание к физическим повреждениям. Ее игнорирование не способствует выживанию. Забытье спасительно только до тех пор, пока оно помогает избежать непосредственной угрозы.

Млекопитающие, которым удавалось вырваться из лап хищников, передавали свои гены потомству. Мы унаследовали способность вырабатывать эндорфины, потому что наши предки раз за разом успешно спасались от беды, а вовсе не потому, что они все время были одурманены регулярными выбросами этих нейрохимических веществ.

Иногда жертве не удается убежать. Когда лев поедает газель, она умирает в приятном эндорфиновом дурмане. Эта суровая правда жизни подтверждает, что гормоны счастья вырабатываются не для того, чтобы людям было веселее на вечеринке. Человеческий мозг выделяет эти вещества, когда получает физиологические болевые сигналы. Совершенно очевидно, что мазохизм не сулит ничего хорошего в долгосрочной перспективе.

Исключением из этого правила является так называемая эйфория бегуна — момент, когда у спортсмена открывается второе дыхание. Если соблюдать технику бега, он вызывает болезненные ощущения: достаточные, чтобы запустить выработку эндорфинов, но не настолько сильные, чтобы нанести вред организму. Этот вид спорта так популярен именно потому, что безопасные способы высвобождения эндорфинов встречаются очень редко.

Но и здесь легко перегнуть палку. В погоне за приятными ощущениями некоторые бегают до полного изнеможения. Такой же эффект имеют голодание и различные формы членовредительства. Чтобы вызвать нейрохимическую эйфорию, человеку приходится заниматься самоистязанием, потому что эндорфины высвобождаются, только когда мы испытываем настоящую боль, причем физическую, а не эмоциональную. Так уж распорядилась эволюция.

Было бы неплохо, если бы мы получали это «нейрохимическое успокоительное», когда у нас разбито сердце, а не только во время реального сердечного приступа. Увы, древние предки не оставили нам такого наследства. Вероятно, эмоциональные страдания тоже полезны для выживания, потому что любая боль — это источник информации. И зачастую не в наших интересах ее игнорировать. Но эйфория более заманчива, чем возможность извлечь урок из эмоциональной боли. Люди склонны наносить друг другу душевные раны и потому издревле придумывали безопасные способы поднять себе настроение.

Боль предупреждает нас о смертельных опасностях, которых следует избегать. Это очень важно для выживания. Она помогает всем живым существам залечивать раны и корректировать поведение. Наша задача — правильно истолковывать ее сигналы, а не притуплять неприятные ощущения подручными средствами.

Рептилии начали испытывать боль задолго до появления млекопитающих. Представьте себе ящерицу, сидящую на камне и греющуюся на солнышке. Можно подумать, что она блаженствует, но на самом деле ее мозг сосредоточенно ищет смертельные угрозы. Находясь в открытом пространстве, ящерица каждую секунду рискует быть съеденной хищниками. Но если она останется лежать под камнем, то погибнет от переохлаждения. Опасаясь за свою жизнь, ящерица принимает солнечные ванны очень недолгое время и только в случае крайней необходимости.

Боль от холода заставляет ее выбираться наружу, но как только неприятные ощущения проходят, она тут же уползает под камень. Ящерица не умеет получать удовольствие или испытывать счастье. Ее мозг контролирует температуру тела, поэтому она греется на солнышке, только когда это необходимо для выживания. Центральная нервная система рептилий невероятно эффективна, и ее крае­угольным камнем является боль. Эту систему унаследовали все млекопитающие.

Рептилии успешно выживают, потому что мастерски умеют бороться с болью и избегать ее. Их мозг с невероятной эффективностью приводит организм в состояние боевой готовности. Но избавившись от неприятных ощущений, они не чувствуют эйфории, а просто возвращаются к тому, что делали раньше, — сканируют тело на наличие боли.

Ящерица постоянно начеку, но ее это не расстраивает. Она не сетует на судьбу, не горюет из-за жестоких времен и не рассуждает о тщете всего сущего.

У рептилий недостаточно нейронов для абстрактного мышления. Они реагируют на сенсорные сигналы, не создавая сложных умозрительных представлений об окружающем мире. Нейроны потребляют слишком много энергии, и потому все живые организмы функционируют с минимально возможным их количеством.

У людей в процессе эволюции появился огромный запас нейронов, и мы используем их, чтобы избежать не только реальной, но и потенциальной боли. Человек умеет предугадывать конфликты и предотвращать опасные столкновения, но при этом реагирует на социальные разочарования как на экзистенциальную угрозу. Мы чувствуем ожидаемую боль, не имея естественного способа облегчить ее, потому что эндорфины не избавляют от эмоциональных страданий.

Животные стремятся к сближению не сознательно. Объ­единяясь в группы, они испытывают приятные ощущения благодаря нейрохимическим веществам. Млекопитающие любят находиться в обществе себе подобных благодаря окситоцину. Он помогает чувствовать единение и доверие.

У овец вырабатывается окситоцин, когда они находятся со своим стадом. А если рядом не оказывается их собратьев, они впадают в панику из-за всплеска кортизола. То же самое происходит у коров. Воссоединение со стадом останавливает выделение кортизола и стимулирует выброс окситоцина. Ценность этого механизма для выживания очевидна, поскольку хищники, как правило, охотятся на одиночек. Окситоцин вознаграждает животное за то, что оно придерживается своей группы, и это помогает ему выжить.

Рептилии не вырабатывают окситоцин. Их детеныши не привязываются к родителям. Они начинают самостоятельную жизнь, едва появившись на свет. Родители-рептилии не приглядывают за своим потомством. Кроме того, они не живут группами и потому не помогают друг другу защищаться от хищников.

У млекопитающих развита коллективная бдительность. В их стадах, стаях или отрядах имеется прекрасно налаженная «система аварийного оповещения». Когда одна особь чувствует приближение хищника, она посылает сигнал тревоги, и другие тут же его улавливают. Таким образом, у животных гораздо больше шансов выжить, если они держатся вместе. Пребывание в кругу своих собратьев позволяет немного ослабить бдительность, и это приятно.

Млекопитающие, жившие группами, успешно проходили естественный отбор. Другими словами, компанейские особи чаще размножались и имели больше шансов передать свои гены по наследству. В процессе эволюции мозг начал стимулировать привязанность, выделяя окситоцин, когда животное оказывалось в окружении своих собратьев.

Это вещество — нейрохимическая награда за поддержание социальных связей. Его выброс дарит приятные ощущения, поэтому млекопитающие готовы делать все возможное, чтобы повторить этот опыт.

Окситоцин играет важную роль и в организме человека: его выброс происходит во время оргазма у представителей обоих полов, он вырабатывается у женщин во время родовых схваток и кормления грудью, а у младенцев — когда их держат на руках. Все это помогает нам чувствовать себя в безопасности в компании других людей.

Лучше понять работу этого нейрохимического вещества можно на примере животных, поскольку они не владеют речью и не могут выражать привязанность словами.

У самок окситоцин выделяется при родах, и еще больше этого гормона вырабатывается, когда они вылизывают или укачивают детенышей. Это побуждает малышей не отходить ни на шаг от матери, что помогает им не потеряться и не попасть в лапы хищников. Самка не может ежесекундно быть на­стороже, поэтому у детенышей, которые буквально цепляются за нее, а не стремятся отойти подальше, больше шансов выжить. Они, скорее всего, достигнут половой зрелости и передадут гены привязанности своим потомкам.

Обезьяны стимулируют выработку окситоцина, часами вычесывая жуков и мусор из шерсти друг друга. Ученые называют это грумингом. Известно, что окситоцин выделяется при контакте с кожей. А значит, «парикмахер» получает его, как и «клиент» (хотя первый — в меньшей степени, чем второй).

Исследователи тщательно изучили, кто и почему предлагает свои услуги по уходу за шерстью, а кто требует их оказания. Это дает отличное представление о статусной иерархии приматов (я расскажу обо всем подробнее в следующей главе). Благодаря грумингу создаются социальные альянсы, которые помогают обезьянам выживать. Кроме того, им приятно ухаживать за шерстью друг друга. Естественный отбор отдает предпочтение лишь тому, что действительно эффективно.

Животные бывают весьма осторожны в выборе компании, но те, у кого мозг больше, отличаются особой разборчивостью. У обезьян достаточно большой кортекс, и это позволяет им различать всех своих товарищей по группе. Они реагируют на присутствие той или иной особи, руководствуясь накопленным опытом. Доверие — прекрасное чувство, но доверие к тем, кто, скорее всего, предаст вас, не способствует выживанию. Крупный мозг помогает млекопитающим принимать более взвешенные решения о том, на кого можно положиться.

Если животное занимает низшее положение в своем отряде и все без исключения с ним жестоко обращаются, привязанность, стимулируемая окситоцином, все же не дает ему уйти. В природе млекопитающее редко живет само по себе, и на то есть веские причины. Одиночки с большей вероятностью погибают. Их съедают до того, как они успевают размножиться. Мозг, способный чувствовать привязанность даже в стрессовой ситуации, обычно сохраняется в генофонде.

Кошки, живущие сами по себе, часто считаются исключением из правил. Однако важно помнить, что домашние кошки эволюционировали, чтобы сближаться с людьми, а не со своими сородичами. Дикие кошки продолжают жить колониями, а львы охотятся стаями.

Тигры — один из редких видов млекопитающих, которые не ведут социальную жизнь. Они приспособились к условиям обитания, где нет превосходящих их по силе хищников и где пищи недостаточно много, чтобы спокойно делиться ею с собратьями.

Еще одним редким примером млекопитающего-одиночки является свергнутый вожак. Бабуины и шимпанзе иногда подвергают остракизму бывших альф, как только их место занимает кто-то более сильный и ловкий. Исследователи пытались понаблюдать, что происходит далее. Они изо всех сил старались выследить бывших вожаков, но быстро теряли их из виду. Оказавшись в одиночестве, животные либо попадают в лапы хищников, либо, как считают ученые, начинают страдать от депрессии. У доминантных особей, потерявших статус, наблюдается снижение уровня серотонина в крови. Это может негативно влиять на их способность отбиваться от хищников.

Приматологи также часто описывают в своих научных заметках поведение так называемых мигрантов — обезьян, которые живут поодиночке на периферии стаи, пытаясь добиться признания. Как правило, это выносливые самцы, ищущие доступа к плодовитым самкам. Они при любой возможности мерятся силой с конкурентами. Оставаясь в одиночестве, они теряют окситоцин, а пытаясь доминировать над другими особями мужского пола, получают серотонин.

Давайте рассмотрим это нейрохимическое вещество более подробно.

О серотонине часто упоминают в связи с депрессией, но редко говорят о его уникальных физиологических функциях. Механизм благотворного воздействия на человека этого нейрохимического вещества (которое, кстати, было обнаружено случайно) легче понять, если взглянуть на него с точки зрения эволюции.

Серотонин вырабатывают все живые существа, вплоть до простейших организмов, — даже амебы. Кроме того, в пищеварительной системе его больше, чем в мозге.

Этот факт намекает на причину, по которой серотонин вызывает чувство безопасности. Проголодавшись, животные отправляются на поиски пищи, но если рядом хищник, они предпочитают затаиться и потерпеть, чтобы выжить. Как только опасность исчезает, они понимают, что путь к насыщению свободен. Именно серотонин включает для них «зеленый свет»: его выброс побуждает животных смело идти вперед и удовлетворять свои потребности.

Давайте посмотрим, как это работает, на примере амеб. У этих одноклеточных нет мозга, их поведение управляется нейрохимическими процессами. Если амеба улавливает сигнал угрозы, у нее повышается уровень кортизола, и она тут же меняет курс движения. Когда опасности нет, у нее вырабатывается серотонин, и она устремляется на поиски пищи, а также начинает готовиться к ее перевариванию. Таким образом, одно и то же химическое вещество выполняет две функции: сообщает о том, что вокруг нет угроз, и подготавливает организм к приему пищи.

То, как одноклеточные «принимают решения», требует немного более подробного объяснения.

Амеба, как и человек, получает информацию из окружающей среды. Через ее клеточную мембрану постоянно проникают частицы воды. Если в образце обнаруживается высокая концентрация посторонних веществ, она истолковывает это как потенциальную опасность и начинает двигаться в другом направлении. А если концентрация низкая, это сигнал о том, что поблизости есть пища. Амеба выделяет серотонин и устремляется вперед. Серотонин — гарантия приятного плавания в ожидании еды.

Совершенно очевидно, что крошка-амеба не может сформулировать этот вывод. Но дело в том, что серотонин и не предполагает никакой умственной деятельности. У существа, освоившего лишь несколько простых моделей поведения, за «мышление» отвечает всего пара нейрохимических веществ. Кортизол сигнализирует о необходимости изменить курс, чтобы избежать опасности. Серотонин — о том, что можно смело двигаться вперед и удовлетворять свои потребности.

Было обнаружено, что серотонин играет любопытную роль в поведении саранчи. Эти насекомые обычно избегают друг друга, и именно серотонин побуждает их собираться в смертоносный рой. Он выделяется, когда саранчу со всех сторон толкают ее собратья. Как только активизируется выработка этого вещества, насекомые сбиваются в кучу и устремляются на поиски пищи. Серотонин делает их общительными, если поодиночке они не могут насытиться.

Млекопитающим, живущим группами, кормиться бывает очень непросто. Они постоянно выбирают между насыщением и самоограничением, чтобы избежать конфликта с более крупными и сильными сородичами. Мозг млекопитающего сводит сложные социальные дилеммы к тому же базовому принципу принятия решений, что и у амебы: продвигаться вперед и удовлетворять свои потребности либо сменить курс. Когда животному кажется, что путь открыт, у него начинает выделяться серотонин.

Если две особи бросаются к одной и той же пище, кто-то из них, скорее всего, пострадает. Более крупное и сильное животное в этой ситуации чувствует себя в безопасности. Соответственно, у него выделяется больше серотонина. Оно смело устремляется вперед, чтобы получить более жирный кусок и тем самым повысить свои шансы на выживание. У его слабого собрата выделяется меньше этого нейрохимического вещества, что также способствует выживанию, позволяя избежать травм. Таким образом, высокий уровень серотонина приносит пользу сильным особям, а низкий — более слабым.

Человеку это может показаться вопиющей несправедливостью, а потому нужно взглянуть на ситуацию с точки зрения животного.

У млекопитающих уровень серотонина растет, когда они доминируют в своей группе. Кто-то сделает вывод, что высокий уровень этого гормона обусловливает авторитетность и почет, но исследования доказывают обратное. Именно укрепление позиций в социальной иерархии вызывает всплеск серотонина.

Приматолог Майкл Макгуайр и его коллеги, изучавшие верветок5, провели интересный эксперимент. Они поместили одностороннее зеркало между клетками альфа-­самца и менее сильных обезьян. Вожак видел своих подчиненных, а они его — нет. Альфа-самец привычно совершал жесты доминирования, но не получал никакой реакции от собратьев. С каждым днем эксперимента уровень серотонина в его крови падал. По-видимому, высокое содержание этого гормона поддерживалось благодаря тому, что остальные обезьяны демонстрировали покорность. Вскоре альфа-самец начал проявлять признаки сильного беспокойства. Он нуждался в жестах подчинения, которые стимулировали у него выработку серотонина.

Более высокий уровень серотонина у доминирующих особей вовсе не означает, что этот гормон вызывает агрессию. Напротив, исследования доказывают, что он подавляет вспышки гнева и делает приматов общительнее.

Ученые выяснили, что обезьяны, не пользующиеся авторитетом своих сородичей, более склонны к насилию. Этот парадокс становится понятным, если вспомнить о связи между серотонином и пищей. Слабым животным нужно избегать стычек с более сильными и при этом как-то питаться. Но когда они начинают действительно страдать от голода, сдерживание агрессии перестает быть жизненно важной задачей. И они набрасываются на еду, несмотря на риск.

Исследования выявили связь между низким уровнем серотонина и импульсивными антисоциальными действиями. Обезьяны с низким статусом и низким содержанием серотонина менее склонны сдерживать свои естественные порывы. Что, к слову, помогает им размножаться (мы поговорим об этом в главе 4).

Сильные доминантные животные сохраняют спокойствие, потому что могут уверенно рассчитывать на лучшую еду. Они приветствуют других жестами доминирования и, получая в ответ ожидаемые жесты подчинения, понимают, что им не нужно ни с кем драться. А значит, можно расслабиться и просто жить в свое удовольствие. Альфа-особи обычно более дружелюбны и доверчивы, чем обезьяны с низким статусом, у которых есть веские причины постоянно сохранять бдительность.

Высокий уровень серотонина делает приматов спокойнее и общительнее. Вот почему в их группах ритуалы доминирования и подчинения чаще приводят к союзам, а не к конфликтам.

Однако все не так просто. В ходе одного научного эксперимента шимпанзе, которым вводили дозу серотонина, становились самоуверенными и пытались доминировать над другими. Однажды утром исследователи обнаружили, что особенно обнаглевший самец был жестоко убит своими сородичами. (Примерно такие же показательные казни происходят в преступных группировках.) Похоже, искусственный вброс серотонина вызвал у несчастного зверя чувство непоколебимой самоуверенности быстрее, чем он успел развить в себе спокойную общительность, которая естественным образом появляется у доминантных особей.

Пища является связующим звеном между выработкой серотонина и социальным положением. У приматов с высоким статусом больше этого гормона, и они получают больше пищи. Но им и нужно больше пищи, потому что доминантное поведение требует дополнительных затрат энергии. Приматы с низким статусом получают меньше пищи. Но они не вступают в бои за первенство и не тратят на это лишние силы. Те, кто стремится к доминированию, зачастую расходуют больше энергии, чем получают из пищи. Таким образом, постоянная борьба за место под солнцем приводит к истощению и становится экзистенциальной угрозой.

Что первично? Высокий уровень серотонина? Избыток энергии? Статус альфы? Обилие пищи? Исследователи обнаружили, что уровень серотонина у шимпанзе повышается, когда их хорошо кормят. Кроме того, когда нет недостатка в еде, у них появляется больше жизненных сил и уверенности в себе.

Низкий уровень серотонина заставляет плохо питающихся приматов экономить энергию вместо того, чтобы бороться за лишний кусок. Это помогает им спокойно существовать на скудном рационе. Сильные особи чаще выигрывают битву за еду и потому могут позволить себе тратить больше энергии. Это в очередной раз подтверждает, что высокий уровень серотонина улучшает шансы на выживание у сильных приматов, а низкий — у слабых. Нейрохимия помогает адаптироваться и к социальным и природным условиям.

Серотонин — синоним благополучия. Его высокое содержание говорит примату о том, что у него достаточно энергии, чтобы двигаться вперед, больше делать и завоевывать лучшее место в иерархии. Вполне понятно, что млекопитающие хотят продлить эти приятные ощущения. Но сделать это не так-то просто.

Мы эволюционировали не для того, чтобы получать больше выбросов серотонина за счет переедания: обладатели избыточного веса слишком медлительны, чтобы спасаться от хищников. И не для того, чтобы поддерживать высокое содержание этого гормона в крови, постоянно демонстрируя доминирование: чрезмерная агрессия чревата потерей социальной поддержки.

Уровень серотонина должен колебаться от высокого к низкому в зависимости от условий окружающей среды. Не существует естественного способа вмешаться в систему выработки этого нейрохимического вещества, которая развивалась многие сотни лет.

Все мы знаем, что дофамин вызывает прилив радости. Но речь идет вовсе не об удовольствии от сидения на диване, а об эйфории от получения награды. У бегуна происходит выброс дофамина, когда он видит финишную черту. У шимпанзе повышается уровень этого гормона, когда он практически добирается до фрукта, висящего высоко на дереве. Дофамин заряжает мотивацией и подстегивает млекопитающее совершать усилия до тех пор, пока его потребности не будут удовлетворены.

Мелкие обезьяны тратят очень много времени на то, чтобы расколоть орех, а крупные терпеливо ловят насекомых. Дикие кошки долгими часами выслеживают добычу, а собаки увлеченно ищут зарытые кости. Дофамин заставляет млекопитающих трудиться до тех пор, пока они не добьются заветной цели.

Это уникальное свойство было открыто лишь недавно. Ранее считалось, что дофамин вырабатывается в ответ на получение вознаграждения. Однако ученые выяснили, что он сигнализирует об ожидании вознаграждения.

Существенная разница между этими двумя состояниями станет более понятной, если вспомнить знаменитый эксперимент, проведенный в 1950-х гг. Исследователи внедрили электрод в гипоталамус крысы и позволили ей самостоятельно нажимать на встроенный в клетку рычаг, чтобы стимулировать себя. Вскоре зверек начал жать на рычаг сутки напролет. Его не интересовали ни еда, ни секс. Если бы эксперимент не прервали, несчастное подопытное животное умерло бы от жажды и истощения.

Электрод запускал выработку дофамина. Первоначально исследователи попытались истолковать это открытие с точки зрения удовольствия. Они предположили, что крысе было слишком хорошо, чтобы отвлекаться на естественные потребности. Но почему тогда мозг предпочел эйфорию еде и сексу? Почему он определял как удовольствие то, что сулило скорую гибель? Требовалось лучше во всем разобраться.

Недавние исследования показывают, что дофамин вызывает радостное ожидание чего-то очень хорошего. Крыса без устали жала на рычаг, считая, что вскоре ей достанется «суперприз». Это сродни волнению, которое испытывают люди, заказывая столик в дорогом ресторане. Удовольствие от предвкушения роскошного ужина отличается от наслаждения вкусом еды или чувством приятной сытости. Вы приходите в восторг от самого ожидания.

Крыса продолжала надеяться получить вознаграждение, даже когда его не было, потому что дофамин постоянно сигнализировал о том, что оно не за горами. Вместо того чтобы критически переосмыслить свои ожидания, она предпочла получать удовольствие от дофамина, снова и снова нажимая на рычаг. Так же поступают наркоманы: они страдают и чувствуют себя глубоко несчастными, но старательно пытаются добыть следующую дозу, ожидая, что она принесет заветное блаженство.

Между ожидаемым и фактическим вознаграждением очень тонкая грань, но она чрезвычайно важна. Я осознала эту разницу, когда впервые дала своей девятимесячной дочке попробовать мороженое. Мы сидели в кафе, вокруг нас люди увлеченно лизали рожки со сливочным лакомством, а моя малышка совершенно спокойно наблюдала за ними, не понимая, что происходит. «Тебе очень-очень понравится», — радостно думала я, зачерпывая из креманки пломбир. Когда я поднесла ложечку к ее рту, она и бровью не повела. Наконец она лизнула. Сначала у нее был очень сосредоточенный вид. Никогда раньше она не ела ничего холодного и тающего. Угощение так ей понравилось, что она тут же потребовала добавки. Старательно пыхтя и извиваясь, она выпрашивала очередную порцию. Ее мозг определил мороженое как нечто очень ценное из-за высокой концентрации жира и сахара.

Жир и сахар трудно найти в природе. Они очень важны для выживания, потому что мгновенно придают сил. ­Разум, фокусирующийся на концентрированных источниках энергии, имеет больше шансов выжить. А заметить их помогает дофамин. Он привлекает внимание к полезной для организма пище. И вознаграждает удовольствием за то, что вы ее употребляете.

Первобытные собиратели запоминали местонахождение еды с высоким содержанием жира и сахара, не анализируя ее питательную ценность и не составляя карт местности. Их мозг просто выделял дофамин, когда они пробовали эти продукты, сплетая все важные детали в одну нейронную цепь. Удовольствие от употребления орехов и ягод заставило мозг наших древних предков накапливать информацию, необходимую для выживания. В будущем у них начнет вырабатываться дофамин, как только они увидят признаки того, что где-то рядом лещина или малинник.

Когда моя дочка решилась попробовать мороженое, она не думала, что угощение ей так сильно понравится. Мощный выброс дофамина соединил все активировавшиеся в тот момент нейроны, и благодаря этому она быстро научилась ассоциировать людей, лижущих мороженое, с удовольствием от этого лакомства.

Радости стимулируют мозг сохранять информацию о них, потому что в природе все приятное, как правило, бывает полезным. Вот почему дофамин и заставляет учиться, и дарит положительные эмоции. В современной жизни удовольствие далеко не всегда способствует выживанию. У людей есть доступ к большему количеству жиров и сахара, чем это полезно для них. Мы пытаемся сдерживать себя, используя знания о том, к чему в конце концов приводит обжорство, для построения новых нейронных цепей. Но устоять перед соблазном дофамина очень трудно.

Исследователи выяснили, что уровень этого гормона повышается, когда вознаграждение оказывается больше ожидаемого. Это было убедительно продемонстрировано в недавнем эксперименте. Какое-то время обезьян за выполненное задание поощряли съедобными листьями. А затем им дали сок. Уровень дофамина у всех зверьков резко возрос. Концентрированный сладкий напиток приносит им гораздо больше энергии и удовольствия, чем горчащие листья, которые составляют их естественный рацион.

Но когда обезьяны получили несколько порций подряд, дофаминовая реакция прекратилась. Они научились ожидать появление сока. Он уже не делал их настолько счастливыми, чтобы оправдать выброс дофамина. Очевидно, что выработка этого нейрохимического вещества была реакцией не на сам сладкий сок, а на удовольствие от получения большего, чем ожидалось.

Если на горизонте не маячит новое вознаграждение, ощущение радости проходит. Люди, как и остальные млекопитающие, перестают остро чувствовать удовольствие от того, что стало привычным, не осознавая, что миссия отвечающего за это нейрохимического вещества уже выполнена.

Дофамин — это способ мозга млекопитающего воскликнуть: «Ух ты! Вот это да! Запомни!» Выброс этого гормона прокладывает дорожку из нейронов. И детали неожиданно полезного опыта запечатлеваются в мозге, соединяя все активированные в этот момент нервные клетки.

Точнее сказать, реального соединения не происходит. Речь идет о повышении чувствительности и эффективности этих нейронов. Электричество (разумеется, в метафорическом смысле этого слова) легче течет по более развитым нейронным путям, что позволяет вам получать большее вознаграждение в будущем.

Если через некоторое время подопытная обезьяна увидит пачку сока (а моя дочка — рожок мороженого), нейронные цепи, появившиеся благодаря первичному выбросу дофамина, быстро предупредят ее о том, что где-то поблизости находится нечто очень приятное и полезное.

Дофамин подпитывает футболиста, исполняющего победный танец на линии ворот. Его бурная радость свидетельствует об ожидании награды. В данном случае речь идет не о счете, поскольку гол уже забит. Футболист ликует, потому что его мозг предвкушает нечто другое: место на аллее славы, уважение приятелей, обожание поклонников, увеличение гонорара или изобилие потенциальных партнерш. Прошлый опыт научил его ожидать этих наград. И теперь, когда до них рукой подать, у футболиста активизируются дофаминовые цепи. Эти же цепи стимулировали его во время изнурительных тренировок. А теперь он вот-вот получит большее вознаграждение, чем ожидал, и поэтому у него выделяется больше дофамина.

Мать, узнавшая о том, что ее ребенок блестяще сдал экзамен, также наслаждается внезапным приливом дофамина. Репродуктивный успех этой женщины зависит от устроенности ее чада. Разумеется, она не делает это умозаключение. Но ее мозг мгновенно связывает экзаменационные оценки со статусностью. Все, что имеет отношение к репродуктивному успеху, является великой наградой для мозга млекопитающего.

Представьте себе школьника, победившего на конкурсе по правописанию. Он много часов запоминал сложные слова в радостном ожидании своего звездного часа. Какой-то прошлый опыт научил его ассоциировать хорошее знание орфографии и пунктуации с желанной наградой. Возможно, он неожиданно получил особую похвалу от учителя или родителей за то, что без ошибок написал диктант. Это спровоцировало выработку дофамина, и появилась нейронная цепь, связавшая успехи в правописании с внушительным вознаграждением. Этот дофаминовый канал будет стимулировать школьника долгими часами запоминать правила родного языка.

Марафонец тратит много времени на изнурительные тренировки, прежде чем добраться до финиша. Оперный певец годами оттачивает мастерство, прежде чем прославиться. Эти усилия подпитываются дофамином, потому что мозг каким-то образом связывает их с реальным вознаграждением — тем, что ценно для млекопитающих, будь то укрепление здоровья, новые друзья или более высокий статус. Именно это стимулирует выработку гормона удовольствия. У любого млекопитающего на основе жизненного опыта формируются нейронные цепи, которые подталкивают его к тому, чтобы в будущем получить побольше благ и таким образом повысить свои шансы на выживание.

Опыт подсказывает, какие действия, скорее всего, реально помогут повысить статус. Ваш мозг не будет вырабатывать дофамин в поисках возможности чего-то добиться, если ожидания сильно завышены. Например, я могла бы грезить о Нобелевской премии по экономике или о приглашении выступить с поэтическими чтениями в Карнеги-холле. Но я искренне не верю, что это когда-нибудь произойдет, и потому не трачу силы на исполнение несбыточных планов. Иными словами, я не создала нейронные сети, которые запускали бы выработку дофамина во время долгих часов занятий экономикой или декламирования стихов в ожидании невиданного вознаграждения.

Если человек десятилетиями пытается стать рок-звездой, но перед его носом регулярно захлопываются все двери, в конце концов он перестанет ощущать дофаминовый трепет при взгляде на гитару. Новая нейронная связь в конечном счете убедит его в том, что на вознаграждение рассчитывать не стоит. В этом случае можно создать еще одну дофаминовую цепь, когда что-то другое принесет неожиданную награду.

Благодаря дофамину возникает и романтическая влюбленность. Разница между ней и другими видами любви заключается именно в выработке этого нейрохимического вещества. Бабочки в животе порхают от ожидания очень крупного вознаграждения. Вы надеетесь, что избранник кардинально улучшит ваши перспективы выживания, как бы вы их ни определяли. Обычно люди теряют друг от друга голову без видимых причин. У них просто вырабатывается дофамин, если, по мнению лимбической системы, их шансы задержаться на этой планете многократно возрастают.

На первый взгляд может показаться, что любовь никак не связана с продолжительным существованием, но выработку дофамина стимулирует именно представление мозга млекопитающего о выживании. Энергичный и надежный партнер, рядом с которым можно чувствовать себя в бе­зопасности, воспринимается как великое благо. Конечно, у всех нас разные критерии выбора второй половинки. Но влюбляемся мы зачастую в одинаковых обстоятельствах. Когда нам оказывает внимание здоровый на вид человек подходящего пола с высоким социальным статусом, наши дофаминовые цепи активизируются. Рядом с ним у нас появляется больше перспектив прожить дольше и передать по наследству ДНК, даже если мы к этому вовсе не стремимся.

В ухаживаниях всегда есть элемент погони, который перекликается с ролью дофамина на финишной прямой. Это объясняет феномен угасания чувств после нескольких лет совместной жизни. Частые колебания уровня этого вещества могут привести к разочарованию и цинизму. Мы бы бережнее относились к романтике, если бы понимали ее нейрохимическую подоплеку.

В коктейле под названием «любовь» присутствуют и ориентация на достижение цели, подпитываемая дофамином, и доверие к партнеру, подпитываемое окситоцином, и ощущение безопасности, подпитываемое серотонином. Если все ингредиенты соединяются, мы теряем голову. А когда уровень дофамина снижается, мы замечаем, что чувства остыли. Все дело в том, что мы уже научились ожидать «сладкий сок» вместо «горьких листьев», а значит, уже привычное удовольствие перестает для нас быть невиданным вознаграждением.

Люди осуждают тех, кто бегает за объектом страсти, но дофамин, который вызывает погоня, сообщает безумно влюбленным ценную информацию. Трудно найти того, кому действительно можно доверять, и еще труднее — того, кто защитит от невзгод. Отыскать такого человека — все равно что пробежать марафон или сорвать джекпот.

Дофамин помогает фокусироваться на грядущем блаженстве и испытывать возбуждение от ощущения близости желанной победы. Как только у вас начинаются крепкие отношения, мозг перестает ожидать судьбоносной встречи. Вам больше не нужен дофамин, ведь вы уже на финишной прямой. Получив награду, мозг млекопитающего тут же начинает искать новый способ повысить ваши шансы на выживание.

Дофамин — это не шампанское, он просто дает ощущение того, что пора ставить бутылку в ведерко со льдом. Без этого нейрохимического вещества жизнь — даже вполне устроенная — не кажется прекрасной. Неудивительно, что люди ищут искусственные способы стимулировать свою дофаминовую систему.

Алкоголь, сигареты и наркотики дают обманчивое ощущение того, что вы вскоре получите крупную награду, ничего для этого не делая. Вы словно чувствуете, что вот-вот забьете гол, сидя на диване, или готовитесь отправить в рот орешек, не потрудившись расколоть скорлупу. Никогда не следует забывать, что пагубные пристрастия ведут исключительно к саморазрушению.

Дофамин обеспечивает дополнительный прилив энергии, необходимый для того, чтобы продолжать упорно работать, пока наши потребности не будут удовлетворены. В процессе эволюции организм человека научился высвобождать все свои резервы только перед самым финишем. Однако дофамин вызывает настолько приятные ощущения, что нам хочется получать все больше и больше.

Если бы мы имели неограниченный доступ к секретному хранилищу нашей энергии, то какое-то время чувствовали бы себя всесильными, но когда бы нам действительно понадобилась подпитка, резервуар оказался бы пуст. Дофамин создан не для того, чтобы дарить постоянное счастье. В процессе эволюции мозг млекопитающего научился вырабатывать это нейрохимическое вещество, чтобы помочь нам настойчиво добиваться удовлетворения насущных потребностей.

Если бы мы могли поддерживать дофамин на одном уровне, ничего для этого не делая, то просто разучились бы ценить жизнь и упорно бороться за нее.

Не существует быстрого и простого способа насладиться дополнительной порцией большинства гормонов счастья, даже если вы понимаете, как работает мозг млекопитающего. Вы не получите больше эндорфинов, не навредив себе. Вы не получите больше дофамина, не гоняясь за крупным вознаграждением. Вы не получите больше окситоцина, не доверяя своим сотоварищам (а все мы знаем обратную сторону доверчивости).

Остается лишь серотонин. Выработка этого нейрохимического вещества стимулируется уважением окружающих. К счастью ведет не так много дорог, и у серотонинового пути, безусловно, есть неоспоримые плюсы.

Люди заботятся о социальном доминировании больше, чем им хотелось бы, потому что у них практически не остается альтернатив. Не многие доходят до крайности и прибегают к прямой агрессии. К тому же мы с детства учимся не ожидать вознаграждения от такой стратегии. Из-за неприемлемого поведения человек исключается из большинства социальных групп. Поэтому мы стремимся к социальному доминированию, вкладывая усилия в достижения, которые будут вознаграждены уважением окружающих.

Когда мы обретаем заслуженную известность, у нас вырабатывается серотонин, даже если мы не понимаем, что происходит. Мозг фиксирует положительный опыт и старается повторить его. Порой можно не осознавать своего желания завоевать авторитет в той или иной области. Но у каждого из нас имеется реальная нейронная сеть, оправдывающая эту потребность, и неважно, догадываемся мы о ее существовании или нет.

Человек начинает ожидать неких благ, как только появляется на свет. К пяти годам ребенок выстраивает множество нейронных цепей, связанных с вознаграждениями, которые он может получить от окружающего мира, как социального, так и физического. Эти цепи направляют его последующий опыт, хотя он о них даже не подозревает.

Двигаясь по жизни и стремясь оставить после себя наследие, мы полагаемся на имеющиеся у нас нейронные пути. Наш мозг млекопитающего изо всех сил старается достигнуть целей, которые мы перед собой сознательно не ставили, обращаясь к извлеченным урокам, о которых мы давно забыли. Неудивительно, что людям так трудно понять механизмы нейрохимии.

Животные осознанно не стремятся к счастью. Их нейронные цепи просто реагируют на сигналы, достигающие органов чувств.

В естественной среде статус повышается, когда кто-то делает то, что доставляет ему удовольствие. Например, шимпанзе, вычесывая шерсть своим собратьям и принимая их ответную заботу, создает социальные альянсы, которые укрепляют его положение в группе, и в то же время получает удовольствие от окситоцина. Когда шимпанзе без устали ищет вкусную еду, у него вырабатывается дофамин, а хорошее питание дает ему силу и энергию, что повышает его статус. Если же шимпанзе доминирует над другими, у него растет уровень серотонина, а вместе с ним и авторитет среди собратьев.

Млекопитающим выгодно делать то, что приносит им пользу. Их инстинкты — прекрасное руководство по выживанию. Естественный отбор всегда создает довольно качественный продукт. Конечно, мир природы — это не идиллия. Звери вынуждены смотреть, как их детенышей съедают заживо. Они лишаются возможности спариваться и даже питаться. Их царапают когтями, и в раны попадает смертоносная инфекция. Они истощают ресурсы своей среды обитания. Но при этом они не подвергают сомнению свои инстинкты. И не осуждают «систему». Они просто пытаются снова и снова.

Животные не всегда чувствуют себя счастливыми, но упорно к этому стремятся. Они общаются с товарищами по группе, потому что от этого вырабатывается окситоцин. Они продолжают добывать пищу, которая придает им сил. Они ищут возможности доминировать и стараются избежать подчинения. Животные доверяют сигналам, которые подают им нейрохимические вещества, а не стараются стать лучшей версией себя или сопротивляться инстинктам. И это работает. Делая то, что подсказывает им природа, они повышают свой статус, вырабатывают гормоны счастья и создают копии своей ДНК. Если естественные порывы сулят неприятности, животные сдерживают их, чтобы не попасть в беду.

Мы, люди, жаждем большего. Мы предугадываем проблемы, которые могут омрачить наше светлое будущее. Мы приветствуем перемены, которые обещают нам лучшую долю. Мы не довольствуемся тем, что приходит само собой. Мы хотим стать кузнецами своего счастья, и поскорее.

Социальные пирамиды людей отличаются от статусных иерархий коров, волков или обезьян. И все же, если присмотреться повнимательнее, невозможно не заметить некоторого сходства. В следующей главе более подробно описывается социальное доминирование у млекопитающих. Вы поймете, как наша общая нейрохимия стимулирует до боли знакомое поведение.

5 Верветка, или карликовая зеленая мартышка (лат. Chlorocebus pygerythrus), — вид обезьян семейства мартышковых отряда приматов. — Прим. пер.

Верветка, или карликовая зеленая мартышка (лат. Chlorocebus pygerythrus), — вид обезьян семейства мартышковых отряда приматов. — Прим. пер.

Приматолог Майкл Макгуайр и его коллеги, изучавшие верветок5, провели интересный эксперимент. Они поместили одностороннее зеркало между клетками альфа-­самца и менее сильных обезьян. Вожак видел своих подчиненных, а они его — нет. Альфа-самец привычно совершал жесты доминирования, но не получал никакой реакции от собратьев. С каждым днем эксперимента уровень серотонина в его крови падал. По-видимому, высокое содержание этого гормона поддерживалось благодаря тому, что остальные обезьяны демонстрировали покорность. Вскоре альфа-самец начал проявлять признаки сильного беспокойства. Он нуждался в жестах подчинения, которые стимулировали у него выработку серотонина.