Тёмный, узкий переулок поглощает все звуки, пока холодный дождь липнет к кирпичным стенам скользкими, плачущими лентами. Он уносит городскую грязь к ливнёвкам, которые булькают, словно нечто прожорливое под асфальтом. Каждый далёкий, мерцающий фонарь оставляет карманы тьмы между пятнами болезненного, жуткого света, превращая каждый шаг в лотерею. Джордж Уэстон движется вслепую по лабиринту, совершенно не подозревая, что его уже поглотила тьма.

Я наблюдаю, как он спотыкается, его сбивчивое дыхание разбивается на короткие, рваные всхлипы, каждый вдох царапает горло. Удовольствие пульсирует где-то внизу живота, когда его начищенные кожаные туфли снова и снова скользят по мокрому бетону. В сотый раз он оглядывается через плечо, белки глаз ярко выделяются. Его встречает только пустота. Только ритмичное, насмешливое эхо его собственной паники.

— Кто здесь? — кричит он, голос срывается. — Покажись!

Тени скрывают множество прекрасных грехов. Грехов, которые должны быть наказаны и очищены от земли. Разложение ведёт к гнили, а гниль становится смертельным раком, уничтожающим всё, к чему прикасается, если её тщательно не иссечь. Они никогда не понимают изысканной необходимости той службы, которую я несу, но их неблагодарность лишь разжигает жар в моей крови. Я — их мстительный ангел. Я окрашиваю руки в багровый, чтобы весь остальной мир мог спать в безупречной невинности.

Я позволяю ему оторваться на несколько ярдов, наслаждаясь тем, как тревога сочится из его пор, словно едкие мускусные духи. Он ещё не заметил меня, но его первобытные инстинкты выживания кричат, отчаянно пытаясь предупредить его о высшем хищнике, сокращающем расстояние. Они не спасут его, не от меня, не от моей ярости и не от моего правосудия. В моём мире он — муха, а я — паук. Он по собственной воле запутался в моей паутине, и упоение ловушкой опьяняет. Теперь или охоться, или будь охоченным.

Я перетекаю из тени в тень в абсолютной тишине, тяжёлая рукоять моего кинжала крепко зажата в кулаке. Моя чёрная тактическая одежда делает меня призраком, текучим продолжением ночи. Впереди Джордж спотыкается о собственную инерцию, с отвратительным хрустом падая на колени. Крик агонии разрывает тишину.

— Блядь! Кто здесь? — Его дрожащий голос наполняет мои уши сладчайшей музыкой. Скоро я заставлю его петь шедевр разрушения, но я ещё не наигрался. Он истёк кровью ещё недостаточно, чтобы утолить этот голод.

— Я... у меня есть пистолет... — Жалкая, отчаянная ложь. Даже если бы у него был пистолет, такое создание, как Джордж, не знало бы, как применить его против кошмара. Нет, оружие Джорджа Уэстона никогда не было пистолетом. Он предпочитает другие методы пыток и боли. Те, что оставляют как физические, так и невидимые шрамы на всю жизнь. Те виды насилия, после которых ребёнок больше никогда не чувствует себя в безопасности ни в собственном теле, ни в собственном разуме. Джордж разрушает жизни, молодые жизни, оставляет их опустошёнными и переходит к следующей жертве с безупречной улыбкой. Он думает, что его богатство и фамилия защищают его от последствий. Бесполезная броня против моего правосудия.

Шёпот смеха отвечает на его угрозу. Он не громкий и не безумный, а мягкий, тяжёлый выдох, плывущий по переулку, словно дым, невозможный для определения, как и я сам. Он неуверенно поднимается на ноги, его спина прижимается к мокрому, шершавому кирпичу, и он выставляет руки вперёд в бесполезном жесте. — Пожалуйста... у меня есть деньги, возьмите мой бумажник.

Тишина.

Щелчок.

Резкая искра моей зажигалки где-то в тенях заставляет его голову резко повернуться. На долю секунды оранжевое пламя освещает острую, бледную улыбку и острое лезвие, прежде чем тьма поглощает их целиком.

— Нет... — шепчет он, и слепой, безумный ужас в его голосе посылает разряд чистого возбуждения прямо по моему позвоночнику. Он отступает дальше в переулок, убегая глубже в ловушку, подальше от уличных фонарей и любой надежды на свидетеля. Он даже не осознаёт, что сам совершает собственную казнь. Такой самоуверенный, неприкасаемый ублюдок. Он действительно думал, что долг никогда не придётся платить.

Щелчок.

Ещё одна искра разрывает тишину, на этот раз прямо перед ним. Маленькое пламя держится чуть дольше, отбрасывая силуэт фигуры в плаще на кирпичную стену, тени словно удлиняются и становятся ещё более зловещими, прежде чем исчезнуть.

Крыса пробегает у его ног, и он бросается в сторону, его глаза слишком широко раскрыты. Его дыхание разбивается на короткие, отчаянные всхлипы, и он кричит в темноту: — Ты больной! Что за херня?! — Он сжимает кулаки по бокам и надувает грудь, пытаясь выглядеть крупнее и сильнее, чем он есть, но мы оба знаем, что он трус.

Я скольжу за ним, наклоняясь достаточно близко, чтобы выдохнуть струйку тёплого воздуха прямо в его дрожащее ухо. — Нет, Джорджи. Это ты.

Он отшатывается так резко, что врезается в ржавый мусорный бак. Его тело сковывает сильная дрожь, истеричный стук зубов заполняет узкое пространство между нами. Он не слышал моего приближения, поэтому думал, что я в ярдах от него. Он думал, что он в безопасности, как и его жертвы.

Я позволяю своей руке в перчатке оказаться в тонкой полоске скудного света фонаря. Остриё моего клинка проводит медленную, скрежещущую линию по мокрому от дождя кирпичу, прежде чем исчезнуть обратно во тьму.

— Я наблюдал за тобой, Джорджи, — шепчу я, и мой голос плывёт сквозь дождь с опустошающим, спокойным безразличием, которое вырывает из его горла жалкий всхлип. — Ты улыбаешься родителям.

Тишина.

Я провожу холодным плашмя лезвия по контуру его щеки, и он вздрагивает. — Ты жертвуешь своё время, ты щедро раздаёшь деньги местным благотворительным организациям. — Я нажимаю лезвием чуть сильнее, чтобы надрезать противоположную сторону его челюсти, позволяя одной капле тёмной жидкости выступить на поверхность. — Ты отлично знаешь, насколько надёжно ты выглядишь. Идеальный образ хорошего человека.

Его рот открывается, из него вырывается беззвучный, полый всхлип. Он толкает меня в ответ — жалкая попытка, которая даёт ему дюйм или два расстояния, но дорого обойдётся в итоге. Его кадык выпирает, и всё во мне хочет проткнуть его в шее. Пальцы другой руки смыкаются вокруг его шеи, сжимаясь. — Ты рассчитывал на то, что дети никогда не найдут слов.

Его колени подкашиваются, но острое лезвие под подбородком заставляет его оставаться на ногах. — Нет... нет, пожалуйста, вы ошиблись... — Его рука обхватывает моё запястье в перчатке в жалкой попытке помешать мне перекрыть ему дыхание. Прикосновение к нему, даже через кожу, вызывает непреодолимое отвращение, и моя кожа ползёт.

— Я никогда не ошибаюсь. — Абсолютная уверенность в моём голосе холоднее гнева, страшнее сырой ярости. Здесь нет никаких колебаний, только святая убеждённость. Истина всегда была продолжением этого клинка, и сейчас она требует крови Джорджа Уэстона. Я отпускаю хватку, моя усмешка скрыта тенями, окружающими нас. Он мгновенно пытается отступить.

Шаг. Второй. Третий. Беги, Джорджи. Устрой мне погоню.

Моя кровь превращается в жидкий огонь, горячий, первобытный адреналин обжигает вены при мысли об охоте. Я хочу, чтобы он поверил, что у него есть хоть какой-то шанс. Я хочу, чтобы его сердце билось на пределе, прежде чем я сломаю его. О, Джорджи, ты уже мёртв, ты просто ещё не знаешь этого...

Он поднимает обломок разбитой деревянной паллеты и безрассудно замахивается им на меня, когда его пятка упирается в тупик — сплошной бетон и высокая, неподатливая кирпичная стена. Ему больше некуда бежать. Он вскидывает голову к небу, словно высокие здания могут предложить ему милосердие или спасение. Они не предложат. Они соучастники этого очищения. Они хотят, чтобы он был наказан. Они побуждают меня выпустить его кровь за его грехи.

— Пошёл ты! Я убью тебя! — Он замахивается снова и снова.

Я полностью выхожу в скудный свет. Мой капюшон всё ещё скрывает черты лица, тяжёлая чёрная ткань покрыта серебряными каплями дождя. Моё выражение под ним не безумное и не дикое; оно благоговейное, безмятежное от тяжести моей цели. Это абсолютное спокойствие должно пугать его больше, чем ненависть когда-либо могла. Теперь ты видишь монстра, Джордж? Он пугает тебя?

Я наклоняю голову вперёд, намеренно позволяя ему мельком увидеть острые линии моего лица. Неважно, что он видит сейчас. Джорджи никому не расскажет, куда он направляется. Из него вырывается резкий, удивлённый вздох, и его хватка на дереве слабеет. Я изучаю безумное подёргивание его глаз с холодным, отстранённым интересом учёного, прикалывающего насекомое под стекло.

— Интересно, Джорджи, — шепчу я мягко, приближаясь к его личному пространству, пока его дорогой, пропитанный потом одеколон не оказывается полностью подавлен металлическим, пьянящим привкусом его страха. Оружие, которое он держит, не пугает меня. Я больше не способен на эту эмоцию. Жизнь выбила её из меня. — Узнают ли монстры друг друга.

Его губы дрожат, голос срывается в жалкий писк, когда моя рука вылетает вперёд и вырывает деревяшку из его хватки, отбрасывая её назад. — Я... я... не знаю, о чём... вы говорите. Вы ошиблись человеком!

— Нет? — Лёгкая, острая улыбка трогает мои губы, и я вижу, как он вздрагивает, прежде чем в отчаянии начинает искать что-то, что можно использовать против меня. — Я полагаю, притворство со временем становится второй натурой, не так ли? Я тебя понимаю, Джорджи. — Я с интересом наблюдаю, как он нагибается, подбирает мусор и швыряет его в меня, пытаясь остановить, но бесполезно. Меня не остановить.

Я делаю последний шаг, закрывая пропасть между хищником и жертвой. Тяжёлый, безумный жар, исходящий от его перепуганного тела, ударяет по мне, словно физическая волна, смешиваясь с холодным дождём и тёмным, жестоким желанием увидеть, как он разверзается, которое начинает поглощать меня целиком. Он пытается ударить кулаком, неуклюже попадая мне по шее, без всякой техники, но боль — это слабость, и я не позволяю себе её чувствовать. Моя другая рука поднимается медленно, угрожающе, и я хватаю его за дрожащий, гротескный подбородок. Я сжимаю, давление рассчитано, прежде чем сделать последний шаг и безжалостно прижать его к мокрому кирпичу. Никакой спешки. Никакого отчаянного ускорения пульса. Настоящим хищникам никогда не нужно торопиться; лабиринт уже закрыт.

Джордж изо всех сил пытается сопротивляться, используя свою жалкую силу, чтобы толкать, пинать и даже кусать, но когда привык нападать на тех, кто вдвое меньше, он не может справиться с таким, как я. Я наклоняюсь вперёд, вес моего тела давит на его дрожащую фигуру. Он пытается жалко оттолкнуться, освободить подбородок, но внезапный холодный укус стали у горла мгновенно отбивает у него желание. Я закрываю глаза на долю секунды, глубоко вдыхая ледяной воздух и его сырой, сконцентрированный страх. Боже, Джордж теперь пахнет восхитительно.

Я уже слышу это, и ритм прекрасен. Безумное, неровное биение его сердца о рёбра и судорожный перебой в дыхании. Каждый крошечный, непроизвольный всхлип, который вибрирует у моего тела, вызывает дрожь, скользящую по спине. Я сокращаю оставшееся расстояние между нашими фигурами, пока полуночные тени не сливают нас воедино, стирая линию, где начинается мой силуэт и заканчивается его. Теперь мы едины.

Я полосу лезвием, разрезая его рубашку, пока не вижу, как она темнеет от его крови на тонкой ткани, и его крик наполняет переулок. — ПОМОГИТЕ! КТО-НИБУДЬ, ПОМОГИТЕ МНЕ!

Холодная дождевая вода стекает под наши ботинки, а затем к ней присоединяется что-то более тёплое. Резкий, едкий запах свежей мочи ударяет по мокрому асфальту, и мгновенный приступ глубокого раздражения пронизывает меня. Такой слабый. Совершенно жалкий.

Его тёмно-синие глаза расширяются от драматического, полого шока, когда я снова взмахиваю лезвием, создавая ещё одну прекрасную полосу плоти и ткани. Я отодвигаюсь на долю дюйма, чтобы избежать беспорядка, и его взгляд падает в абсолютном отчаянии на тёмное, расплывающееся пятно, портящее перед его брюк, и кровь, сочащуюся из его ран. Суровая реальность его уязвимости сорвала каждый намёк на богатого, неприкасаемого монстра, которым он притворялся.

Его лицо искажается от отчаяния и ужаса, и это доставляет мне столько удовольствия, что моё нутро сжимается, а дыхание учащается. Лезвие становится скользким от струек его крови, и он словно перестаёт это чувствовать. Страх захватил все его чувства.

— Нет... — Слово срывается сломанно, по-детски. Словно он осознал, что монстр под кроватью всегда был реальным.

Я улыбаюсь шире, позволяя ему увидеть, как эта изысканная близость действует на меня. Я режу его по бедру, и слёзы текут по его жалкому лицу, а его губы лепечут мольбы, которые мне не интересно слушать. Яростный, опьяняющий жар заливает мои вены, тёмное возбуждение гипнотически сливается с моей яростью. Мурашки бегут по коже под влажной тканью одежды, и я проглатываю низкий стон.

Смерть — это объятие высшего любовника, и в эти последние моменты я буду всей его вселенной, а он будет лишь нежной, кровавой памятью ещё долго после того, как его тепло угаснет. — Вот ты где, Джорджи, — шепчу я ему в кожу.

Не уважаемый бизнесмен.

Не обаятельный волонтёр.

Не богатый столп общества.

Всё, что от него осталось теперь, — это страх, чистый, сырой и совершенно честный. — Кто ты? Зачем ты это делаешь?

Его вопрос заставляет меня замереть, и я делаю медленный, глубокий вдох, позволяя запаху его страха осесть в груди, словно изысканной молитве. — Я — смерть. Я — правосудие, которое не свершилось. Я — их возмездие. — Это единственная честная вещь, которую монстры когда-либо возвращают миру. Единственное, что они имеют какой-либо ценной значимости.

Страх.

— Знаешь, — шепчу я, вонзая остриё клинка ему в плечо — глубокий, точный укол, чтобы пригвоздить его к стене. — Каждый ребёнок, которого ты загнал в угол, молился, чтобы кто-то пришёл. Каждый раз, когда ты прикасался к ним, они взывали к спасителю. — Я отвожу клинок и веду его вниз, к тому месту, где шея встречается с ключицей.

— Они ждали. — Удар. — Они надеялись. — Удар. — Никто так и не пришёл.

Я хватаю шприц из кармана, вонзаю его ему в пах и нажимаю на поршень без колебаний, пока он пытается бороться с болью и шоком от ран. Его плечи трясутся, когда крики вырываются из его рта. Он пытается вырваться из моей хватки, ублюдок даже пытается ударить меня головой, но я хватаю его за вялый член и сжимаю эту омерзительную плоть. Сам инструмент его насилия над многими другими. Его слёзы смешиваются с дождём, так что их уже не различить. Я снова вонзаю клинок в его плечо, позволяя лезвию войти глубже. Истекай кровью для меня, Джорджи.

— Прости меня! — Сопли текут по его лицу к дрожащим губам, слова сломанные и абсолютно бесполезные под дождём. Его ложные слова должны оскорблять меня, но я слышал один и тот же сценарий от каждого демона, которого отправляю обратно в ад. В них нет ни раскаяния, ни правды; такие твари, как Джорджи, совершенно не способны на это.

— Нет, Джорджи. Ты просто испуган, — шепчу я, мой голос низок и ровен, пока химикат начинает свою тихую работу, связывая его мышцы и крадя его силу. — Так же, как и они, но это не помогло спасти их, правда, Джорджи? Это не остановило тебя от избиений и изнасилований. Это не остановило тебя от разрушения их жизней навсегда. Ты менял их, пока их прошлое не исчезало, а их мечты лежали запятнанными и разбитыми, как и их доверие. Ты украл у них всё, и за это ты должен заплатить своей жизнью.

Парализатор быстро распространяется по его венам, тяжёлый и безоговорочный. Я вижу, как осознание расцветает за его глазами. Больше никакой паники или отрицания — каким-то образом он уже знает, что я не приму ни того, ни другого. Возможно, Джордж умнее своих предшественников. Я почти вижу, как торопливые мысли проносятся в его продажном сознании, прежде чем его тело окончательно предаёт его.

Никакие переговоры не изменят его судьбу сегодня ночью. Никакая ложь не спасёт его от меня и моего божественного правосудия. Никакой свидетель не прервёт нас и не помешает мне выполнить мою миссию. Надежда не исчезает мгновенно. Нет, она вытекает медленно, дыхание за мучительным дыханием, пока не остаётся лишь абсолютная уверенность, отражающаяся теперь в его пустом взгляде. Он не покинет этот переулок, не сейчас, не никогда.

Его дыхание становится всё более поверхностным, поскольку парализатор делает своё дело, и его тело обмякает, не в силах больше держать себя. Я вынимаю клинок и позволяю его телу осесть на землю; дождь теперь смешивается с багровой рекой, текущей из его тела.

Я приседаю, снимая с плеча сумку, и разрезаю ткань его штанов и нижнего белья, срезая её с его тела, пока его вялый член не оказывается лежащим в тёмных волосах между ног. Его пальцы шевелятся, словно он пытается поднять руку, чтобы остановить то, что должно произойти, но в этом нет смысла. Этого не остановить. Сдавленный звук пытается сорваться с его губ, когда он начинает захлёбываться собственным воздухом и слюной. Я протягиваю руку с ножом, хватаю мясистую часть его члена и начинаю разрезать ткань. Кровь заливает его ноги, пока я напеваю гимн, выученный давно, слова которого я почти забыл, но мелодия осталась.

Где-то под рёвом пульса в ушах, под холодным дождём и далёким гнилостным городом за кирпичными стенами я чувствую, как знакомая трещина внутри меня расширяется. Та часть, которая всё ещё помнит о правосудии, шепчет, что это необходимо. Та часть, которая уже не различает, где заканчивается правосудие и начинается одержимость, просто улыбается. Истина в том, что монстры всегда верили, что тьма принадлежит им, и что в ней они в полной безопасности. По крайней мере, пока кто-то более тёмный не улыбнётся в ответ.

Я смотрю вниз на Джорджа, его тело застывает под тенью моего капюшона, его дыхание прерывается в последний раз, прежде чем пустота забирает его. Это искусство очищения. Я — палач, спаситель и кошмар одновременно. Дождь продолжает идти, смывая поверхностную грязь переулка, но оставляя священные пятна моей работы нетронутыми.

Я наконец отделяю комковатую плоть от его тела и кровавыми пальцами раздвигаю его губы, проталкивая её мимо зубов и глубоко в его сжатое горло. Лужи его тёмно-синих радужек смотрят в мои, и я улыбаюсь, зная, что я — последнее, что он когда-либо увидит перед встречей с дьяволом. — Грехи должны оплачиваться кровью, Джорджи. Не забудь передать привет дьяволу. Уверен, я скоро с ним увижусь.

Слова повисают в сыром воздухе между нами, как последнее святое благословение. Чувство спокойной, абсолютной ярости накрывает меня, словно волна бушующего моря. Его грудь вздымается в последний раз, когда его тело сдаётся в борьбе за жизнь. Этого нельзя допустить. Нет спасения от меня. Я снова и снова вонзаю клинок в его тело, пока он не становится больше рубленым мясом, чем цельным. Запах меди и железа заполняет все мои чувства, и это славно и праведно под падающим дождём. Я с силой опускаю рукоять клинка ему на бок головы, с отвращением глядя на его пустой, невидящий взгляд. — Демон, ты слишком легко отделался. Они страдали, ты должен страдать.

Я вырезаю его глаза из черепа, раздавливая их между пальцами и ладонью. — Глаза, что искали их.

Я рукоятью клинка проталкиваю его член глубже в горло, прежде чем вырезать язык и позволить ему упасть ему на колени. — Рот, что использовал лживые слова, чтобы убеждать и отравлять их. Член, что насиловал их.

Я разрываю его окровавленную рубашку, обнажая его накачанную грудь, и вонзаю клинок в его злодейское сердце, прежде чем использовать его, чтобы вскрыть полость груди под рёбрами, и просовываю руку мимо органов, мешающих моей задаче. — Чёрное сердце, которое решило причинять им боль, а не помогать.

Я яростно разрываю ткани, моя рука в перчатке скользкая, тепло покрывает мои пальцы. Я сжимаю и уничтожаю всё на своём пути, гарантируя, что ничего не останется целым, как и он поступал с теми бедными детьми, которым не повезло встретить его. Когда я удовлетворён разрушением, я сажусь на колени и смотрю на оболочку перед собой. Как ни странно, этого всё ещё недостаточно, но я знаю, что нахожусь на драгоценном, одолженном времени.

Осталось только одно задание, чтобы гарантировать, что он получит полное наказание. Мои скользкие пальцы поднимают отрезанный язык и толкают его остывающее тело в сторону, пока его бледная, плоская, волосатая задница не оказывается полностью на виду у далёкого лунного света. — Это будет больно всего мгновение, Джорджи-Порджи. Мы оба знаем, как ты любишь анальное, так что не должно быть слишком плохо.

Я насаживаю язык на кончик тонкого клинка, как шашлык на вертел, раздвигаю его ягодицы и вбиваю рукоять до упора, пока не видно только кончик языка, торчащий между кольцом плотных мышц. Я переворачиваю его тело обратно, так, чтобы его невидящие глаза смотрели в ночное небо, не даровавшее ему пощады.

Я поднимаюсь на ноги и вытаскиваю картон и мусор из мусорного бака, укрывая ими Джорджа, словно святилище моей работы, затем поливаю их ускорителем из моей сумки. Я срываю перчатки, кладя их на его распростёртое тело, хватаю маленькую бутылку отбеливателя из сумки и заливаю их. Когда я доволен его положением и моим импровизированным произведением искусства, я достаю одноразовую зажигалку и высекаю пламя. Прекрасные янтарные, красные, синие и оранжевые оттенки на мгновение гипнотизируют меня, и я делаю первый удовлетворённый вдох за эту ночь.

— Мы ещё встретимся, Джордж Уэстон, но пока ты не сможешь причинить вред никому из них. — Я хватаю сумку и перекидываю её через плечо.

Я бросаю зажигалку и быстро смотрю, как мусор загорается вокруг него. Зрелище настолько потрясающее, что я хотел бы остаться здесь, пока от него не останется только пепел, но я не могу рисковать. Мне ещё многое предстоит сделать, так много ещё предстоит наказать.

Волна головокружения накрывает меня, заставляя спотыкаться, и тьма пытается заползти в моё сознание. — Нет... не... сейчас, — стону я, заставляя моё разламывающееся тело уйти от входа в переулок. Я осторожно ступаю только в самые глубокие лужи, позволяя проливному дождю смыть протектор моих ботинок и замаскировать мои уходящие следы. Острая, белая боль пронзает мой череп, подражая жару огня позади меня. Тошнота поднимается по горлу, грозя одолеть меня, а холодный, липкий пот покрывает мои конечности и спину. И всё же я толкаю себя вперёд. — Нет... блядь... подожди...

Я спотыкаясь прохожу по тёмному проходу, пока не добираюсь до тени за ветхим рестораном, где спрятана моя машина. Мои пальцы бешено дрожат, когда я открываю дверь и падаю на водительское сиденье. Прижимая лоб к холодной коже рулевого колеса, я заставляю себя делать глубокие, успокаивающие вдохи. Часть удушающего тумана в голове отступает, но обратный отсчёт начался. Это лишь вопрос времени, прежде чем я полностью потеряю контроль. Мне нужно добраться до безопасного места, прежде чем тьма заберёт меня. Я не могу позволить чему-либо остановить эту святую работу.

Как только я переключаю передачу и начинаю отъезжать, внезапная вспышка яркого белого света привлекает моё внимание в зеркале заднего вида. Я с силой нажимаю на тормоз, шины тихо скрипят по мокрому асфальту. Мой взгляд приковывается к отражению.

Большие глаза смотрят на меня с лица бледного, как у призрака. Фигура стоит полностью в темноте, с ног до головы одетая в чёрное, увенчанная самыми яркими, самыми поразительными белыми волосами, которые я когда-либо видел. Широкие, жестокие губы изгибаются вверх в насмешливой, зловещей улыбке. С мучительной медлительностью он посылает мне воздушный поцелуй и в мгновение ока растворяется прямо в тенях, словно его никогда и не было.

Что. За. Херня.

Блядь, это плохо. Мне следует выйти и преследовать его. Я не могу оставлять свидетеля. Как только я хватаюсь за ручку двери, новая волна головокружения обрушивается на меня, полностью останавливая моё движение. Мои тяжёлые веки закрываются сами собой, и я заставляю их открыться, прикусывая внутреннюю сторону щеки, пока острый металлический вкус крови не заполняет мой рот. Всплеск боли действует как спасательный круг, временно отталкивая туман и наступающую тьму.

У меня почти нет времени.

Я заставляю свой взгляд устремляться вперёд и вдавливаю педаль газа в пол, покидая переулок и вливаясь в дождливую ночь. Отдалённый звук сирен подстёгивает меня, вливая адреналин в мою истощённую систему. Ужасный вопрос обжигает моё лихорадочное сознание: кто охотится на охотника?

Похоже, я не единственный призрак, бродящий в темноте. Кем бы он ни был, ему лучше спрятаться. Он только что стал одной из моих целей.