Я заставляю себя вернуться к своему столу и перебираю бесконечные отчёты по предыдущим убийствам в поисках чего-то, что я могла упустить, хотя знаю, что это бесполезная попытка. Я просматривала их столько раз, что выучила наизусть. Несмотря на всё это, навязчивое чувство ледяного ужаса просачивается в каждую клетку моего тела, не давая мне расслабиться и держа в напряжении.

Держись, Скарлетт, не позволяй им ничего увидеть. Не показывай слабости. Вспышки текущей сцены проносятся в моём сознании, пока я пытаюсь осмыслить все детали, которые, я уверена, убийца оставил для меня. Не может быть. Это невозможно.

Даже когда я пытаюсь это отрицать, мой разум поднимает яркий образ раны на голове текущей жертвы с лёгким отпечатком. Тот, на который я сразу обратила внимание. Это лишь вопрос времени, когда доктор Стивенс или Гарнье тоже заметят и просмотрят другие файлы. Может быть, они не поймут, и у меня будет время найти этого ублюдка самой. Ты провалилась, признай это, этот парень умнее тебя.

— Агент Лисса, предварительный отчёт пожарных говорит, что ускорителем был бензин. — Том протягивает мне лист бумаги, стараясь не прикасаться ко мне, словно может подхватить от меня микробов. Я проглатываю язвительную реплику, вертящуюся на языке, киваю, забирая у него бумагу, и он быстро ретируется. Мужики такие эмоциональные, боже. Всего один раз я на него накричала, потому что у него были липкие пальцы, когда он передавал мне папку, и потом эта грязь оказалась на моей рубашке. Теперь он ходит так, будто в любой момент я отрублю ему руку. Если честно, я, возможно, так и сделаю, если он не начнёт их, блядь, мыть.

— Я вижу, ты всё ещё заводишь друзей, Лисса, — голос Гарнье скользит по моей спине, заставляя волоски встать дыбом, когда он подаётся вперёд и опирается своей мускулистой, круглой задницей о мой стол. Его запах — насыщенный янтарь с нотками чего-то чистого, вроде кедра или сосны — мгновенно атакует меня, и мой живот сжимается. Бицепсы Гарнье набухают, когда он скрещивает руки на своей широкой груди. Вены и татуировки на его предплечье отчётливо видны в моём поле зрения, и мне трудно отвести взгляд, когда я встречаю его взгляд с напускным раздражением.

Мужчинам не должно позволять закатывать рукава, когда у них такие вены и татуировки. Им также не должно позволять ослаблять галстуки и расстёгивать пуговицы на рубашке, обнажая свою чертовски сексуальную шею, делая их растрёпанными и аппетитными. Я бросаю быстрый взгляд на его жилистую руку и длинные пальцы и прикусываю щёку, чтобы подавить стон. Теперь мой жалкий разум занят тем, что представляет одну из его изящных рук, обхватывающую мою шею. Блядь.

Я ёрзаю на стуле, заставляя его подвинуться, чтобы его не задавили колёсики моего кресла, и мгновенно получаю за это тёмный, вопросительно приподнятый взгляд. — Я здесь не для того, чтобы заводить друзей. Это рабочее место, и у меня есть работа, Гарнье. — Мой голос резок и холоден, но это, кажется, никогда не действует на него.

Фырканье мгновенно разрывает воздух. Этот звук должен раздражать меня, но вместо этого он заставляет мой живот сжаться. — Когда-нибудь, Лисса, эта огромная палка у тебя в заднице либо убьёт тебя, либо, надеюсь, выпадет. Я надеюсь на второе, ради твоего же блага. Жизнь слишком коротка и уродлива, чтобы быть такой несчастной. — Он протягивает руку и выхватывает документ прямо из моих рук, после чего игнорирует меня, читая результаты. — Пепельный Творец снова нанёс удар. Ничего нового, снова огонь, никаких явных улик на месте, и никаких следов, ведущих к тому, как он сбежал. По крайней мере, этот пиздюк последователен.

Я понимаю, что мой рот всё ещё открыт от его наглости, и быстро закрываю его, сузив глаза на него, хотя он не смотрит на меня. — Не называй его этим дурацким прозвищем из СМИ. — Мой голос понижается на октаву, становится ровным и резким. — Он слишком методичен, чтобы менять свой позывной.

Фантомная боль пульсирует за висками, поднимая к горлу горькую волну тошноты. — Это служит двум целям, — выдавливаю я, и слова звучат горько и резко для моих собственных ушей. — Это уничтожает улики и метит его территорию, давая нам знать, что это был он.

Даже когда я произношу это, что-то шевелится глубоко в моём сознании. Тёмный жар поднимается вместе с образом пожирающего огня, лижущего высокие стены и устремляющегося к почерневшему потолку. Моя кожа вспыхивает жаром, покрываясь испариной. В моём воображении я вижу изящную руку, тянущуюся к нему, тонкие костистые пальцы, танцующие над языками пламени. Стройные пальцы парят над искрами, не обожжённые, но манящие пламя, словно дирижирующие симфонией. Янтарный свет переливается в глубокий, соблазнительный алый, окрашивая кожу зловещими тенями. Я чувствую запах тяжёлого, удушающего пепла, хотя знаю, что этого не может быть. Я чувствую, как удушающее тепло давит на грудь, крадя моё дыхание, пока лёгкие не начинают кричать от потребности в чистом кислороде. Волоски на руках встают дыбом, наэлектризованные ужасом, который кажется слишком реальным и похожим на непреодолимое желание.

— Господи, Лисса, куда, чёрт возьми, ты постоянно проваливаешься? — Голос Гарнье звучит как удар хлыста, вырывая меня из огненной бездны. Видение разбивается вдребезги. Гипнотические алые языки пламени мгновенно исчезают, поглощённые внезапной, удушающей тёмной пустотой. Я отчаянно пытаюсь ухватиться за края мысли, но она растворяется в густом, ядовитом тумане за глазами. Кто-то смотрит на меня из этого тумана. Что-то жизненно важное, погребённое всего в дюйме от досягаемости. Чистый ужас от того, что я забываю это, парализует меня, и воздух застревает в лёгких, а грудь сжимается.

Низкий, рваный вздох вырывается из моих лёгких, пропитанный вкусом собственного провала. Боже, какая же это удушающая, бешенная ярость. Ярость от того, что улики ускользают сквозь пальцы, как вода. Ярость от монстра, казнящего мужчин и оставляющего послания, предназначенные только для моих глаз. И хуже всего — ярость от этого сокрушительного, смертоносного запаха Гарнье. От него пахнет дорогим бурбоном и грехом. Классический, первоклассный дегенерат, которого я не имею никакого права желать. Тёмная электрическая искра между нами — это спичка, готовая упасть, огонь, способный испепелить всё вокруг и взорвать мой выстраданный контроль. Это последнее, что мне сейчас нужно.

— Ты когда-нибудь замолкаешь, блядь? — рычу я, и трение в горле звучит опасно. — Ну, хоть на секунду? Я пытаюсь распутать грёбаное побоище, чтобы понять, что мы упускаем. — Я с силой ударяю ладонью по краю стола, звук разносится по внезапно затихшему офису. — Может, попробуй задержать дыхание. Это поможет. — Мои слова бьют по нему, как физический удар. Внезапный, резкий румянец проступает на его высоких, щетинистых скулах. Его тяжёлые, грешные губы сжимаются в жёсткую, недовольную линию, а глаза мгновенно темнеют от уязвлённой ярости.

Возьми свои слова обратно, кричит испуганная, отчаянная часть моего разума. Извинись.

Резкий, прерывистый вздох срывается с моих губ, всё ещё пропитанный воображаемым дымом, застрявшим в лёгких. Я не могу извиниться. Смягчиться сейчас — значит разрушить хрупкую, железную границу, которую я вынуждена возвести между нами. Челюсть Джаспера сжимается, твёрдый белый узел затягивается под его тёмной щетиной. Грубый звук скрежета его зубов эхом отдаётся в тяжёлой тишине. Если бы во мне была хоть капля сочувствия, напряжение в его теле могло бы встревожить меня, но я полностью опустошена.

— Он охотится на периферии, — отвечает Джаспер, и его голос переходит в плоский, опасный регистр, который мгновенно заставляет меня насторожиться. — Выбирает уединённые места, чтобы истекать кровью и пытать их, используя огонь, чтобы сжечь любые улики. Никто из них никогда не находится дальше двадцати миль от дома или работы. Я перепроверил файлы, Лисса, и нулевая зрительная связь. Предыдущий был стоматологом-гигиенистом. Этот — молодёжный пастор. До того у нас был профессор психологии.

— Детской психологии, — перебиваю я, и поправка остра, как бритва.

— Что? — Он проводит грубой рукой по челюсти, и его пронзительные тёмно-синие глаза встречаются с моими. Расстояние между нами метафорически превратилось в ледяную пропасть. Так и должно оставаться. Я не могу позволить себе ни единой оттепели с мужчиной, который пахнет искушением и гибелью.

— Есть разница... — начинаю я, но чистое изнеможение, оставившее синяки под его глазами, застревает у меня в горле. Я проглатываю остаток фразы. Это в любом случае не важно. Не в общей схеме этого кошмара. Убийца не ухаживает за Джаспером. Каждый ужас из пепла и алого цвета, каждый извращённый хлебный крошка — это развратное любовное письмо, написанное исключительно для меня. Хотя это осознание должно заставить меня дрожать от страха, оно также зажигает что-то тёмное и дико волнующее глубоко в груди. Что-то, что поёт мне песней сирены.

— Если ты так говоришь, Лисса. — Джаспер издаёт тяжёлый, хриплый стон, звук вибрирует низко в горле, когда он трёт затылок. — Слушай, я пойду посплю пару часов. Советую тебе сделать то же самое, а потом встретимся здесь. Мы разберём улики с последних убийств. Может, он оставляет нам подсказку, которую мы просто не видим.

Ты не видишь. Для меня она кричит со страниц.

Я наклоняю голову в немом жесте согласия и наблюдаю за медленным, уверенным подъёмом его плеч, когда он встаёт и уходит. Его запах остаётся в застоявшемся воздухе — жестокое напоминание о тепле, которого я себя лишаю. Я оглядываю отдел. Столы по большей части пусты, единственным спутником остаётся гул компьютеров.

Моя спина и шея кричат от острой, белой боли. Мне стоит послушать его. Мне стоит пойти домой, но я знаю, что как только я положу голову в темноте, огонь снова найдёт меня. Изящные, невозмутимые пальцы, танцующие в пламени, будут преследовать меня за закрытыми веками. Мой взгляд падает на выброшенный отчёт с места преступления. Что ты пытаешься мне сказать? Куда ты меня ведёшь?

Чёрт, мне нужно выследить этого маньяка, прежде чем он заберёт очередную жертву. Вопрос, который скребётся по краям моего сознания: почему я? Почему Джаспер для него полностью невидим? Этот зверь не просто убивает — он ухаживает. Он хочет от меня чего-то, и я готова поспорить, что это не просто возможность засадить его в тюрьму строгого режима и выбросить ключи.

Он хочет игры в кошки-мышки. И по мере того как тишина офиса смыкается вокруг меня, я уже не уверена, кто из нас кто.