Он смотрит на меня с печалью в своих бездонных серо-голубых глазах, когда я задаю ему вопрос, которого боялась всю дорогу сюда. Я сломана? Сейчас, после подтверждения того, что я знала в глубине души, я верю, что это так. Это чертовски пугает меня — осознание того, на что я способна, даже не осознавая этого. Голос в моей голове пока молчит, и я с облегчением выдыхаю, радуясь передышке.

— Абсолютно нет, Сорви... э-э, Скарлетт. Ты не сломана, даже близко. Ты выжившая после того, что этот грёбаный мир сделал с тобой, сделал с нами.

Нами. Это слово бьёт по мне, как бомба, и моё тело выпрямляется в его крепких объятиях. Моя рука поднимается и нежно гладит его синяк на щеке. Неужели он пережил подобное детство? Так много всего, чего я не понимаю в том, что происходит со мной, и как я оказалась в этой точке своей жизни. Он говорит, что я выжившая, но есть много людей, переживших то же, что и я, и гораздо худшее, и они не калечат и не убивают мужчин в изменённом состоянии.

Одно можно сказать точно: его руки вокруг меня сейчас ощущаются как неожиданный рай. Тепло, исходящее от его плоти, помогает растопить часть холода, который я чувствовала. И всё же я знаю, что, несмотря на это утешение, я должна узнать правду. — Нами, то есть ты знал меня до нашей ночи вместе?

Он разрывает нашу связь, его тело напрягается подо мной, когда он отводит взгляд, и у меня возникает чувство, что мне может не понравиться то, что он скажет дальше. Я быстро убираю пальцы и отталкиваюсь от его колен, нуждаясь в расстоянии, чтобы прояснить мысли. Уголки его губ опускаются вниз от недовольства моими действиями, но я должна быть твёрдой. Мне нужно понять, что со мной происходит, а Ксавьер, как я успела узнать, манипулятивен. Я должна быть осторожна с ним.

— Да, я знал тебя долгое время, Скарлетт. Мы потеряли связь на некоторое время, когда ты попала в другую семью, чем я, после того пожара. — Другую семью? Пожар? Его сбивающие с толку слова вызывают у меня мысль, которая шевелится в глубине сознания, что-то, что я давно отодвинула в дальние уголки и решила забыть.

— Я не понимаю. Я почти уверена, что запомнила бы тебя, Ксавьер. — Его глаза становятся тяжелыми, и, если я не ошибаюсь, я вижу боль в его взгляде от моего отрицания. Он проводит своими изящными пальцами по почти белым волосам, убирая их со лба, и я вздрагиваю, замечая синяки и там. Господи, что, блядь, сделал Джаспер, и если Ксавьер выглядит так, то в каком состоянии Джаспер? Я не могу представить, чтобы Ксавьер не дал сдачи.

У меня на языке вертится вопрос о Джаспере, но я заставляю себя оставаться неподвижной и молчать. Джаспер более чем способен позаботиться о себе, и сейчас я не хочу прерывать возможность получить ответы, которые ищу.

Он наклоняет голову, словно прислушиваясь к чему-то, чего я не могу разобрать, его глаза дергаются, как будто ему больно, и он издаёт разочарованный вздох. — Мы какое-то время были в одной приёмной семье, на Элимина. Я был просто маленьким мальчиком, замухрышкой, жалким и слишком маленьким для своего возраста, и вечно голодным. Меня постоянно дразнили другие дети. Не помогало и то, что я воровал их скудную еду, когда наш приёмный отец лишал меня её.

Печаль пронизывает меня от описания, которое он использует для себя. Его слова вызывают образ двухэтажного дома с грязным голубым сайдингом и треснутым передним окном. Входная дверь, когда-то белая, но выглядевшая скорее серой, постоянно была испачкана грязными отпечатками пальцев и казалась, что сильный ветер мог бы её снести. Крыльцо было гнилым, разваливалось и было завалено сломанными вещами, и на нём всегда были дети, независимо от погоды. На улице было безопаснее, чем внутри.

— Ты почти на девять лет старше меня, Скарлетт. Там было много других детей, всех возрастов, слишком много для размеров дома. По большей части они оставляли меня в покое или избегали, и меня это устраивало. Я не хотел иметь с ними ничего общего, но ты, Скарлетт, я смотрел только на тебя. В тебе было что-то волшебное, твоё присутствие, звук твоего голоса, возможно, то, как ты пыталась защитить младших детей от нашего приёмного отца. Я думал, что ты ангел, посланный, чтобы наконец спасти меня.

Мой разум раскрывается, словно отодвинули плотную завесу. Я вижу грубого мужчину, огромный живот нависает над поясом брюк, с толстым коричневым кожаным ремнём в мясистой руке, и маленькие дети, съёжившиеся под шатким столом или в углу, страх исходит от них. Среди них худой маленький мальчик в слишком большой одежде, которая висит на нём, с грязным лицом, запёкшейся кровью на губе и почти белыми спутанными волосами, падающими на глаза. Глаза самого удивительного и уникального серо-голубого оттенка, напоминающие мне потемневшее небо в зимний штормовой день, полные ужаса, когда мужчина поднимает ремень в его сторону.

Другие толкают его вперёд, чтобы спасти себя, принося его в жертву гневу мужчины. Когда кожаный ремень рассекает воздух, я чувствую, как бросаюсь перед ним, и жжение пронзает плоть на моей груди, когда он обрушивается. Я скрежещу зубами и вскрикиваю, спотыкаясь и падая назад, и мальчик пытается броситься ко мне, чтобы помочь подняться. Слёзы текут по его бледному, покрытому синяками лицу, оставляя следы в грязи, покрывающей его, пока он бормочет торопливые слова, которых я не понимаю.

— Беги, — стону я. — Убирайтесь отсюда, все, сейчас же! — кричу я, когда ремень снова взлетает, на этот раз попадая мне в плечо. Остальным детям не нужно повторять дважды, они бегут и толкают друг друга, чтобы добраться до безопасности. Все, кроме мальчика. Он встаёт передо мной, глядя на мужчину в пять или шесть раз больше него без колебаний, с вызовом. Его губа дрожит, но он отказывается двигаться, когда ремень снова рассекает воздух. — НЕТ, ОСТАВЬ ЕГО! ОН ЖЕ РЕБЁНОК!

Я толкаю его за спину и к дверному проёму, но он спотыкается и пытается выпрямиться, когда удар ногой приходится мне в поясницу, вырывая из меня крик. — Я помогу! — кричит маленький мальчик, его руки сжаты в кулаки по бокам, но я качаю головой и, с последними остатками сил, снова отталкиваю его.

— Глупая маленькая сука, думаешь, можешь бросить мне вызов? Думаешь, ты здесь главная! — кричит мужчина, хватая меня за волосы и дёргая за тёмные пряди, пока я не чувствую, как некоторые вырываются с корнем. Вся боль смешивается воедино, как разрушительный ад, но я отказываюсь отводить взгляд от мальчика, пока он не окажется в безопасности.

— Беги, спрячься и не выходи, пока не станет безопасно! — С огромными, сотрясающими его маленькое тело рыданиями, он выбегает из комнаты, как раз когда удар приходится мне по лицу, и в глазах всё расплывается.

— Ты вспоминаешь, — Ксавьер вырывает меня из воспоминаний, боль отражается на его лице, и я словно вижу его впервые. Слеза скатывается по моему лицу, когда я подползаю ближе к нему, приподнимаясь на коленях, чтобы обхватить его лицо ладонями. Изумление и удивление смешиваются во мне, когда я смотрю на мужчину передо мной, но всё ещё вижу черты того испуганного маленького мальчика.

— Ты был тем маленьким беловолосым мальчиком. Ты принёс мне биту в тот день, когда пожар уничтожил всё. Ты... спас... меня.

Он поворачивает голову, его тёплые губы касаются моей ладони, когда он нежно целует её. Его глаза встречаются с моими, и в них глубина страданий, которую может понять только другой выживший в той же жестокости. — Ты спасла меня первой, не один, а много раз. Ты защищала меня от других детей, и я знаю, что это ты оставляла мне еду, когда он запирал меня в чулане. — Калейдоскоп воспоминаний быстро проносится в моей голове, когда я вспоминаю события, которые он описывает. Были времена, когда он пробирался в мою постель в поисках утешения, и я просто обнимала его и помогала разогнать его постоянные кошмары. Я думала, что после того, как нас всех забрали из той приёмной семьи, я никогда больше его не увижу.

Боже мой, как такое возможно? Спустя столько лет он каким-то образом нашёл меня. Нет, он не просто нашёл меня, он — сообщник, который помогал мне, как Пепельному Творцу, вершить правосудие над мужчинами, подобными нашему приёмному отцу. Должно быть, он видит все вопросы, проносящиеся в моей голове, написанные на моём лице, потому что кивает и отстраняется, поднимаясь с пола и протягивая руку, чтобы помочь мне встать. — Для этого разговора нужен крепкий напиток и место поудобнее, Скарлетт.

Я смотрю, как он направляется к своей тележке с напитками, достаёт большой нож из-за пояса брюк и кладёт его, затем наливает нам два стакана прозрачной жидкости. Он протягивает мне один, и прежде чем я успеваю сделать глоток, он уже опустошает свой и наполняет снова. — Я потратил годы, разыскивая тебя после того, как нас всех перевели. Я попал в другой дом, похожий на тот, который мы только что покинули, но я слышал от других детей, которые приходили и уходили, что тебя наконец поместили в хорошую семью. Я был рад за тебя, Скарлетт. Ты заслуживала покоя и лучшей жизни, чем та дерьмовая, которую нам дали.

Джейсон и вся его жестокость всплывают в моей памяти, и слёзы текут по моему лицу. — Это не была хорошая семья, Ксавьер. Это был другой вид ада. Я едва выжила.

Он кивает с пониманием, и это разрывает моё сердце, потому что я знаю, что где бы он ни оказался, ему, вероятно, было не лучше, и он страдал, но был один, как и я. — Я понял это несколько лет спустя, когда наконец набрался смелости сбежать и начал процесс поиска тебя. — Он жестом приглашает меня сесть на его диван, я делаю глоток напитка, благодарная за жжение в горле и тепло в груди и животе, а он проглатывает глоток из своего стакана, но остаётся стоять.

— Ты получила стипендию в престижную школу. Я использовал то, чему научился сам, чтобы взломать твои соцсети и почту, и понял, что ты хочешь пойти в правоохранительные органы. Это имело идеальный смысл, учитывая наше воспитание. Ты хотела спасать таких детей, как мы. — Он прислоняется к стене, скрещивая лодыжки, и его интенсивный взгляд встречается с моим. — Я никогда не забывал тебя, не мог, даже если бы пытался, Скарлетт. Я последовал за тобой в твою новую школу, и к тому времени ты почти закончила учёбу. Сначала я просто хотел убедиться, что с тобой всё в порядке и ты счастлива. Я даже не был уверен, что позволю тебе узнать, что я здесь, когда прятался в тени.

Он проводит татуированной рукой по волосам, смертоносная моль колышется на его бледной коже, контраст между ними поразителен. Я понимаю, что это, должно быть, либо успокаивающий жест, либо признак его тревоги, возможно, и то и другое, мои навыки профилирования работают на полную мощность. Мне интересно, что же он так нервничает мне рассказать. Ведь я уже поняла, что мы оба убийцы. Я рассматриваю его, позволяя взгляду скользить по его длинным ногам в чёрных джинсах, по его паху, и жар приливает к лицу, когда я вспоминаю, что именно там у него скрыто. Я заставляю себя продолжать смотреть на его стройную талию и рельефную грудь, все его татуировки на руках выставлены напоказ, облегающая чёрная футболка ничего не скрывает от моего изучающего взгляда. Его сильное горло движется вверх и вниз, когда он проглатывает очередной глоток, и я ловлю себя на желании лизнуть его и оставить отпечатки зубов, как он сделал на моей коже.

— Э-э, Сорвиголова, тебе нужно перестать смотреть на меня так, иначе история закончится, и через секунду я согну тебя через ручку дивана и вонжу свой член в твою красивую киску. — Смущение охватывает меня от того, что меня застали за разглядыванием, и моё нутро сжимается от его угрозы.

— Э-э-э, — я прочищаю горло, чувствуя, как щёки теплеют, когда я встречаю его горячий взгляд. Как бы мне ни хотелось сейчас, чтобы он вырвал у меня оргазм, мне нужно услышать остальную часть его истории. — Продолжай, Ксавьер, расскажи мне остальное. Я обещаю вести себя хорошо.

Он кивает, отрывая взгляд и устремляя его вдаль. — Представь моё удивление, когда я понял, что ты тоже занимаешься своим собственным расследованием. Любопытство взяло верх, и я не мог оставить тебя в покое, Скарлетт. Я начал следовать за тобой повсюду. Я даже снял комнату в твоём ветхом многоквартирном доме у старого пьяницы этажом выше тебя. Я однажды вломился, спрятал дешёвую камеру и установил клавиатурный шпион на твой ноутбук. Мне нужно было знать, чем ты занимаешься и как я могу тебя защитить.

— Боже мой, Ксавьер! Тебе же было всего лет тринадцать-четырнадцать! — Ужас от того, что он описывает, обрушивается на меня. Он сбежал из системы, последовал за мной в другой штат и преследовал меня, будучи едва старше школьника. — Как, чёрт возьми, ты себя обеспечивал? — спрашиваю я.

Он вздрагивает, тёмное выражение проходит по его лицу, и он отказывается встречаться с моим взглядом. — Я делал то, что умел лучше всего: воровал, взламывал, а когда это не удавалось, продавал единственное, что имело какую-то ценность.

Он продавал себя. Моя грудь болезненно сжимается от образа молодого Ксавьера, совсем одного, пытающегося выжить любыми средствами. — Но ты пошёл в колледж. Я видела эту информацию, когда изучала тебя. — Ещё один укол смущения пронзает меня от признания, что я искала информацию о нём.

Он одаривает меня озорной усмешкой, которая, несмотря на его побитое лицо, обещает мир соблазнения, и кивает. — Подделка, всё это. Я получил аттестат зрелости, и на этом всё. Всё остальное я подделал, а все навыки приобрёл через жизненный опыт.

Мой взгляд скользит по дорогому лофту и его качественной мебели с ноткой неверия. Он определённо не выглядит нуждающимся в деньгах, и я не уверена, что его журналистская карьера оплачивает ему всё это.

— Боже, Сорвиголова, обычно у тебя лучше покерфейс. Я очень хорош в том, что делаю.

Я смотрю на него из-под ресниц и прикусываю губу, отказываясь поправлять его насчёт прозвища. Оно мне начинает нравиться. — Чем именно ты занимаешься, Ксавьер?

— Я разрушаю жизни, Скарлетт. Я нахожу ваши самые глубокие, самые тёмные секреты и использую их, задействуя все доступные мне инструменты.

Ну, блядь.