— БЛЯДЬ!

Ругань вырывается из моего горла, когда красные огни исчезают в дожде, поглощённые городом, прежде чем я успеваю заставить ноги двигаться быстрее.

Слишком рано. Ты показал себя слишком рано.

Мои ботинки шлёпают по грязной воде, пока я бегу глубже в переулок, лёгкие горят, каждый инстинкт кричит, что сегодня ночью что-то изменилось, после того как я смотрел, как янтарные искры тормозных огней исчезают вдали. Что-то не так, не с охотой — с Пепельным Творцом. Как Пепельный Творец мог быть таким безрассудным?

Месяцами я наблюдал из тени, как правосудие разворачивается именно так, как должно, с растущим удовольствием глубоко в груди. Каждый удар был выверен, каждое движение обдуманно. Каждый грешник был превращён в ничто — в дым, смерть и сожаление. Это было прекрасно и свято, идеальные моменты между нами. Те, когда я всегда был готов, всегда целостен.

Если бы кто-то когда-либо посмел вмешаться, я бы без колебаний вышел из темноты и с лёгкостью отправил бы их обратно в ад. Это стало моей единственной целью. Не вести, не судить, а защищать, потому что кто-то должен оберегать ПЕПЕЛЬНОГО ТВОРЦА. Я не могу позволить чему-либо пойти не так, когда они совершают свою святую работу.

Сегодня ночью, блядь... сегодня ночью ритм был неправильным. В них была какая-то неподвижность, словно они не были полностью присутствующими в своих действиях, а скорее действовали по инерции.

Первый удар клинка всё ещё перехватил моё дыхание своей элегантностью и точностью. Идеальный мазок по живому холсту, шедевр. Джордж Уэстон запел именно так, как и ожидалось, его полный боли голос наполнил дождливое ночное небо, когда он умолял и плакал. Отвратительный трус осмелился обещать Богу то, что Бог уже перестал слушать и никогда не дал бы такому дьяволу, как он.

И всё же музыка почему-то звучала плоско, словно движениям ПЕПЕЛЬНОГО ТВОРЦА не хватало обычной убеждённости. Лезвие нашло плоть, и правосудие свершилось, но не было ни единения, ни благоговения. Нет, вместо этого была лишь рутина и обязанность. Это было похоже на то, как если бы художник рисовал по памяти, забыв, зачем он вообще любил холст. Это было пусто, и от этого моя грудь болезненно сжалась.

Им не хватало энергии и убеждённости. Они были оболочкой, не целостными, не такими, как мы.

Нет... нет, нет... это невозможно. Пепельный Творец не колеблется. Пепельный Творец не сомневается. Если только... Мысль обвивается вокруг моего позвоночника, словно холодные костлявые пальцы, а волна ужаса и неуверенности заливает мои вены. Они ломаются... мой желудок сжимается от этой жестокой мысли.

Нет, этого не может случиться. Не сейчас, не после всего, что я сделал. Наша работа не закончена... наша работа... Я не могу позволить нашей связи оборваться. Это совместное святое причастие принадлежит нам. Оно впиталось в нашу кожу и течёт багровыми реками по нашим венам. Это то, кто мы и что мы есть. Пепельный Творец и я — одно. Мы едины.

Наше? Смех эхом разносится где-то внутри моего черепа. С каких это пор?

Я останавливаюсь, спотыкаясь, дождь заливает глаза, а мои руки сжимаются в тугие кулаки, пока кожаные перчатки не начинают скрипеть.

У тебя была цель до Пепельного Творца. Голос терпелив и насмешлив. Ты охотился задолго до того, как они появились. Ты был смертоносным до Пепельного Творца.

— Я... я всё ещё охочусь.

Нет. Он посмеивается, и звук заставляет ярость пузыриться прямо под краями моего рассудка. Ты убираешь.

Жар заливает моё лицо, я сжимаю челюсть так сильно, что слышу хруст. — Я защищаю...

Ты следуешь.

— Я нужен им, — рычу я с вызовом.

Послушай себя, ты жалок. Ещё шаг, ещё один жёсткий смех. Ты теперь ждёшь объедков.

Боль расцветает за глазами — острая, ослепляющая, ярко-белая. Переулок наклоняется вбок, пока я сжимаю виски. — Они... не...

Скажи это.

— Я не...

Скажи это. Давай же.

— Я не чья-то комнатная собачка. Ты ошибаешься! Тишина встречает моё заявление.

Хорошо.

Одобрение ощущается хуже, чем оскорбление. Я не был и никогда не буду слабым или жалким. Те, кто осмеливается недооценивать меня, все заплатили за это жизнью. Я заставляю себя сделать глубокий вдох, наполненный запахом дыма. Раз. Два. Три. Сосредоточься, сейчас.

Я поворачиваюсь к догорающим углям Джорджа Уэстона. Огонь уже начал умирать. Нет, не умирать — гаснуть. Пепельный Творец никогда не оставляет сцену незавершённой. Никогда. Красивые языки пламени лениво ползут по останкам Джорджа, борясь с дождём. Слишком мало ускорителя использовано и слишком большая спешка.

Мой пульс учащается при мысли, что ФБР обнаружит гораздо больше, чем должно: улики и закономерности.

Ошибки.

— Пепельный Творец не совершает ошибок, — усмехаюсь я. Если только они не разваливаются на части, или Бюро право.

Это лишь вопрос времени, когда их поймают. Они стали небрежными, обузой, которая приведёт к тому, что нас поймают вместе с ними. Уходи.

— Нет. — Слова звучат правдиво, даже если я отказываюсь их признавать. Я не могу этого допустить. Я не позволю.

Пусть сгорят со своими собственными ошибками.

— Нет.

Убей Пепельного Творца сам.

Слова останавливают меня, каждая мышца застывает, а дождь тихо барабанит по водонепроницаемой ткани моего капюшона. — Ты не серьёзно. — Я отвергаю мысль, прежде чем она успевает полностью сформироваться. Моя судьба теперь связана с их судьбой: Пепельного Творца и её. Мы — одна сплетённая верёвка, туго скрученная, которую больше нельзя разъединить, возможно, даже в смерти. Где-то по пути линия исчезла, и я больше не помню, где заканчивается Пепельный Творец и начинаюсь я. Возможно, её никогда и не было. А затем есть она. Она связывает нас всех вместе.

Разве нет?

Я смотрю на умирающий огонь с чувством растущей безнадёжности, распространяющейся в моей грудной клетке. Все мои мысли несутся, вызывая желчь в горле, но я заталкиваю её обратно.

Если Пепельный Творец падёт…

— Нет. — Я не могу этого допустить, и я отказываюсь позволять кому-либо или чему-либо отравлять меня против них. Я сбрасываю рюкзак с плеч и достаю бутылку с жидкостью для розжига. Пламя жадно встречает свежее топливо, снова взрываясь жизнью, словно оно тоже отказывается позволить ПЕПЕЛЬНОМУ ТВОРЦУ потерпеть неудачу. — Вот так... — шепчу я огню. — Я прикрываю тебя. Всегда.

Жар впивается в моё промокшее тело, когда я приседаю рядом с Джорджем. Его лицо уже начало сдаваться пламени. Моя рука в перчатке тянется вперёд и хватает его лицо, кожа плавится, как жир с дорогой курицы, когда я разжимаю его рот и осматриваю его в поисках награды. — Оно здесь, плотно вставлено, именно там, где Пепельный Творец и задумал. — Довольная улыбка трогает мои губы. — Видишь, они не забыли. Они были внимательны и старательны. Они выполнили свою задачу, они всё ещё совершенны, — шепчу я в холодный воздух вокруг меня, и облегчение заливает меня так полно, что мои колени почти подкашиваются.

Совершенны? Голос снова смеётся. Это ты заканчиваешь их работу.

Удар боли разрывает мой череп, на мгновение ослепляя меня, пока он пытается взять контроль. Я падаю рядом с огнём, одной рукой впиваясь в асфальт. — Нет...

Уходи.

— Нет! Я... должен закончить... Я должен... защищать... ПЕПЕЛЬНОГО ТВОРЦА.

Убей ПЕПЕЛЬНОГО ТВОРЦА.

— НЕТ! — Рёв отражается от мокрого кирпича, когда каждый инстинкт внутри меня рвётся в противоположные стороны. Один требует выживания, другой — строгой преданности. Я скалю зубы от ярости при мысли о том, что мне придётся выбирать.

Позволь им попасться или убей их. Вот твой выбор. Мы не пойдём ко дну вместе с ними.

— НИ ТО, НИ ДРУГОЕ! — реву я, прилив адреналина позволяет мне бороться с попыткой уловки, пока я сражаюсь за контроль над своим разумом. Я поднимаюсь на ноги, мой разум — коллаж боли, искажённые цвета смешиваются, как вода, стекающая в сток. — Пока я дышу... — мой голос дрожит, —...никто не тронет ПЕПЕЛЬНОГО ТВОРЦА. Они принадлежат нам. Мы не бросаем их. — Боль отступает, но не потому, что я победил, а потому, что на данный момент спор окончен, и я могу сделать первый глубокий вдох с тех пор, как вошёл в этот переулок.

Тогда заканчивай с этим, пока нас не поймали вместо них, дурак.

Боль уменьшается, так что я могу сосредоточиться на сцене передо мной, убеждаясь, что не оставил следов Пепельного Творца или себя для тех непослушных агентов ФБР, по крайней мере, не тех, которых я не хочу им оставлять. Я плотно закрываю рот Джорджа, скрывая содержимое последней детали, которую Пепельный Творец оставил. Я обжигаю пальцы сквозь толстые перчатки, и белая ярость на мгновение ослепляет меня. Хруст рёбер под моим ботинком эхом отдаётся в ушах, когда я рычу: — Грёбаный козёл, — снова и снова обрушивая свой тяжёлый ботинок на грудь Джорджа, заставляя его рёбра проваливаться, а огонь пожирает его, словно голодный хищник, пожирающий добычу.

Огонь шипит, дым сгущается, а сирены начинают свою пронзительную песню где-то вдали. Я тянусь к клинку, спрятанному на пояснице, сжимаю его в ноющих пальцах и со всей силы бью рукоятью в горячий висок Джорджа. Хорошо, они почти здесь, и у меня есть последний подарок. Острое лезвие целует закопчённый кирпич, когда я рисую вопросительный знак, а затем кривую, неровную улыбку в форме заглавной буквы «L» на чернеющей кирпичной стене за телом Джорджа. Это по-детски и насмешливо, приглашение, которое поймёт только один человек.

Задержатся ли эти невозможные тёмные глаза на нём на долю секунды дольше, чем у всех остальных? Поймёт ли она, что кто-то говорит напрямую с ней? Не с Бюро, не с назойливыми профилировщиками и не с её напарницей-пиздой. С ней. Я прикусываю нижнюю губу, чтобы подавить смешок, пытающийся вырваться наружу.

Что ты сейчас делаешь, идиот? Это верный способ дать нас поймать?

Скоро она тоже будет моей, как и Пепельный Творец. Тепло разливается по моей груди от этой уверенности. Скоро... никто из них не будет один. Пепельный Творец и Скарлетт. Единственные две души в этом городе, которые стоит спасти.

Никто не будет нашим, если ты не уберёшься отсюда к чёртовой матери! Ты должен был позволить мне взять контроль. Твоя слабость приведёт к нашей гибели.

— Нашим? — Да, мне нравится, как это звучит. Это приносит тепло в мёртвые места внутри меня, которые так долго были бесплодны. — Я устал быть один.

Я знаю, Ксавьер. Скоро мы не будем. А теперь, блядь, двигайся.

Я моргаю, проясняя мысли. Сирены теперь гораздо ближе. Я быстро скольжу в дождь, сажусь на чёрный мотоцикл, спрятанный в тени, и исчезаю как раз в тот момент, когда красно-синие огни заливают вход в переулок. Я не оглядываюсь. Мне нет нужды. Я знаю, что она идёт. Скарлетт всегда следует по следам, а сегодня ночью... я оставил один специально для неё.

Скоро и Пепельный Творец, и Скарлетт будут моими навсегда.

Нашими.