Март 1813 г.

Месяц назад утро Элен начиналось с мрачной рожи управляющего и нытья визитеров. Последним приспичивало заявиться к ней тогда, когда она никого не принимала. Следом тянулись портнихи, сплетни о войне и вечные просьбы. Муторно, конечно, зато все свое. Дом приносил деньги, салон обрастал связями; на этот капитал ушли годы.

А потом Элен плюнула на все и за пару дней свернула дела.

Управляющему достались ключи и стопка инструкций. Петербургским кумушкам ничего объяснять не стала и захлопнула дверцу кареты. В столице верили, что пару недель побарахтается по колено в грязи, понюхает вонь пороха — и прибежит обратно.

На третьей неделе дорожной тряски она готова была с ними согласиться.

Возле провиантского двора Элен выбралась из коляски и огляделась, работа кипела. Из барака мужики с матом выдирали старые переборки, у кухонь с грохотом сгружали чугунные котлы. Две бабы тащили к бане тяжеленную корзину с тряпьем, возле конюшни Варвара Павловна распекала возчика.

Элен окликнула ее. Отпустив возчика взмахом руки, Варвара пошла навстречу.

— Слава Богу. А я уж думала, вы пошутили с приездом.

— Какие тут шутки… Вообще-то думала, тут еще конь не валялся, — Элен оглядела двор.

Варвара пожала плечами.

— Да мы позавчера начали. Чего тут строить? С позапрошлого года все стоит. Овес с мукой армия сожрала, а крыши да печи оставила.

Это чисто Гришин подход, тоже мог битый час распинаться про гениальную новую придумку, а потом взять старую железку, дважды стукнуть молотком и пустить в дело.

Они вместе пошли по двору. Бывший мучной склад отдали под приемную из-за широких ворот, подводы загоняли внутрь, и людей не приходилось таскать на себе. Дальше мужики ломали стены под операционные, за ними тянулись будущие палаты.

Элен щупала доски, заглядывала в холодные печи. Тревога понемногу отпускала. Ей-то мерещились вороватые подрядчики и бесконечная грызня с чиновниками. Варвара успела разрубить этот узел до ее приезда.

— Деньги есть? — Элен остановилась.

Варвара вытащила бумаги.

— Пока живем.

Юсуповы были основными меценатами. Дом Саламандры тоже отсыпал изрядно. Варвара уже пустила деньги в ход: наняла печников, закупила холсты, оплатила прачек и извозчиков. Сама Элен тоже изрядную сумму добавила.

— Казна возместит?

— Что протащим по ведомостям — вернут. Остальное запишем в убыток.

Элен нахмурилась:

— Так без штанов остаться можно.

— Останемся, значит, за интендантов платить не станем. Ткани, пайковые, лекарства — их прямая забота.

Математика была знакомой, потекла зимой крыша — плевать, кто виноват. Сначала тащишь за шкирку кровельщика, чтобы жильцы не разбежались, потом считаешь убытки и трясешь виноватых бумагами. Петербургская деловая хватка здесь пришлась ко двору.

На дальнем дворе виднелся Беверлей: осунулся, воротник болтался на худой шее, под глазами чернота. Возле Кутузова он пахал сутками, едва старик оклемался, британца выпнули в тыл — спать. Варвара с Элен успели многое обсудить, в том числе и это.

Варвара выудила его из склада, где доктор хрипло ругался с плотниками.

— Вас же вроде спать отправили, — Элен оглядела его с ног до головы.

— А я сегодня никого не резал, — пожал плечами доктор.

— И на том спасибо.

В операционной Беверлей приказал убрать шкафы и поставить баки под кипяток. Лихорадочных велел класть отдельно.

Когда-то Григорий Пантелеевич доводил британца до белого каления лекциями про чистое белье и воду.

— Вода должна стоять здесь, — Беверлей ткнул пальцем в угол. — Если бабе надо бежать за ведром на мороз, у раненого воды не будет.

Элен усмехнулась:

— Знакомые речи.

— Нахватался, — криво ответил британец. — Порой страшно вспомнить, как мы лечили до него.

Усмехаться он тут же перестал. Хирургов на первое время наскребли.

— Мне нужны бабы. Напоить, переодеть, заметить жар. Один лекарь на двадцать коек разорвется. Хоть с пистолетом над ним стой.

И именно из-за этого Элен и приехала. В казарме ждали женщины: вдовы офицеров, солдатские жены, пара повитух и стайка столичных дамочек из благотворительниц. Письмо Великой княгини Екатерины Павловны Элен держала при себе. Местный чиновник скрипел зубами, но на территорию их пустили, пригрозив вышвырнуть при первой жалобе врачей. Такое условие Элен устраивало.

— Слушайте внимательно, — выйдя на середину комнаты, сказала она. — Работа черная. Кормить с ложки, отмывать, таскать помои в ведрах. Лечить никого не полезете, кровь на бинтах пошла, человек бредит — зовете врача. Ваша забота — вовремя заметить беду. Умников тут и без вас хватает.

Какая-то барышня робко подала голос:

— А нас к какой палате приставят?

— К сменам, — отрезала Элен. — Опытные сиделки дежурят постоянно. Остальные меняются. Ночью тоже. Иначе через неделю сами тут ляжете.

Беверлей кивнул, уж он знал, что благотворительность держалась на истерике: прибежала, порыдала у койки, хлопнулась в обморок, уехала домой пить капли. А здесь требовались люди, которые будут приходить снова и снова, по часам. Раненому плевать, чья рука поднесла кружку, лишь бы вовремя.

К вечеру управились и со сменами. Элен вымоталась сильнее, чем после петербургского приема, там можно было улизнуть в кабинет и выпить кофе. Но здесь пришлось сорвать голос на поставщике белья, дважды перекроить дежурства. Одна из столичных выскочек хлопалась в обморок от грязного бинта — ее без разговоров отправили на кухню.

Перед ужином подошла Варвара.

— Сто восемьдесят семь мест. Завтра к ночи добавим сорок, если печники доделают дальний барак.

Элен повернула к кухне, когда во двор влетел запыленный вестовой, едва не загнав лошадь. Варвара переговорила с ним вполголоса. Через пять минут обе женщины быстрым шагом сошлись у крыльца.

— Завтра к обеду начнут подвозить еще, — лицо Варвары посерело.

— Сколько?

— Полтысячи. Может, больше. Обоз растянулся.

В голове застряла цифра: сто восемьдесят семь мест.

Элен стянула перчатки.

— Что из сараев пустует?

— Да все равно не годны, в одном печь развалилась, во втором крыши нет.

— Плотников на крышу. Баб соберу после ужина, смены уплотним.

Семь первых подвод вползли во двор. Варвара Павловна даже успела порадоваться, что судьба будто скупо отсыпала беду. Вот только через полчаса радоваться расхотелось.

С головной телеги сгрузили паренька в чужой шинели. Правая штанина распорота до паха, сапога нет, повязка превратилась в сплошной кровавый ком. Беверлей разложил инструмент прямо в приемной.

— Имя?

Сопровождавший унтер развел руками:

— На прошлой станции писали, ваше благородие, гонец с бумагами вперед ускакал.

Пацан вынырнул из забытья и назвался Петром. Элен еле-еле разобрала фамилию. Полк он помнил, а роту уже нет. Окрававленный мундир с него срезали и бросили тут же.

Пока британец штопал ногу, Элен метнулась к следующему. У того с памятью был порядок, зато в ведомости его записали в чужой полк. Третьего по дороге перекинули с казенной фуры на крестьянскую телегу, бумаги остались у обозного писаря. Четвертый вообще числился убывшим в другое место, как позднее выяснилось.

А ведь лекарю надо подавать историю ранения. Кладовщику — опись выданных порток. Кухне — число ртов на жидкую кашу. Военному чиновнику нужен номер полка, без него казна не даст ни гроша. Каждый тянул одеяло к себе. Элен носилась между ними челноком, пытаясь связать этот дурдом хоть чем-то, пока утренний порядок расползался на глазах.

На Петре бумажная путаница совсем взбесилась.

После перевязки парня унесли. Вернувшись, Элен застала пустую койку. Сиделка указала на тяжелую палату; там про Петра и не слышали. Во втором бараке нашелся Петр — другой. Писарь сунул под нос ведомость, где фамилию исковеркали так, что сам черт ногу сломит.

Минут через пятнадцать парня нашли в дальнем корпусе, он спал без задних ног в чистом исподнем. Парень был жив, однако эти пятнадцать минут Элен вспоминать не хотелось: человек со двора никуда не девался, его осмотрели, перевязали, уложили — и никто в приемной понятия не имел куда.

Ближе к полудню нарисовался Сперанский. Император пока держал Михаила Михайловича в стороне, явно наблюдая за его прытью под флагом Дома Саламандры. Сперанский застал Элен над двумя ведомостями.

— Мы его потеряли, — бросила она вместо приветствия. — Лежал в соседнем бараке, а я пятнадцать минут бегала по двору. Здесь он Алексеев, у лекаря другая фамилия и другой полк. Еще раз переложат — концов не найдем.

Сперанский сгреб со стола все черновики, где засветился Петр. Потом обошел двор: приемную, палаты, кухню. Он смотрел, как бабы принимают одежду, и донимал писарей одним вопросом — как они разыщут человека после перевода.

После обеда Сперанский выложил на стол четыре разные бумажки.

— Каждый раз пишут заново, — сказал Сперанский. — Врач свое, каптенармус свое. Одну букву на слух переврали — ищи потом ветра в поле.

Он предложил простую вещь: при поступлении давать человеку один номер. Под ним писарь записывает имя, полк и откуда прибыл. Ту же цифру ставят на мешке с вещами и в путевом листе. Фамилию можно потом поправить, а цифра остается.

— И трех книг хватит: кто прибыл, кто убыл, кого перевели. Остальное пусть марают как привыкли.

Варвара тут же влезла со своей бухгалтерией и потребовала графу под расходы. Полк известен — пишем на казну. Интенданты воротят нос — бинты и кашу пока оплачивает частный фонд.

— Жрать он хочет сегодня, а о деньгах я с ними погрызусь потом.

Сперанский уже собрался гаркнуть писарей, когда Элен задумчиво протянула:

— Между бараками вы найдете человека. А внутри? Лекарь велел перенести от окна к печке. Ночью сменились сиделки. Номер с ним не передали — утром опять ищем по всем койкам.

Михаил Михайлович придвинул к ней чистый лист.

— Говорите.

— Сдаешь смену — оставляешь список, — отчеканила Элен. — Номер, что велел лекарь, был ли жар, поел ли, куда переложили. Унесли в соседнюю комнату — сразу сказали писарю. Иначе в книгах будет одно, а в палате другое.

Сперанский коротко усмехнулся и быстро записал.

— Бумагу изведем, конечно, зато порядок будет. Да и дело пойдет.

Дальше уже все завертелись. Для экономии бумаги придумали хитрость — плотник настрогал дощечек, писари намалевали цифры, женщины привязали бирки к койкам и мешкам. Старые порядки Сперанский не тронул — просто протащил одну и ту же цифру через все книги.

Петру достался номер тридцать семь.

Ближе к вечеру Элен решила проверить, не зря ли они полдня пачкали бумагу.

— Где тридцать седьмой?

Писарь сразу ткнул пальцем в строку:

— Второй корпус, четвертая комната. После перевязки там. Выдана чистая рубаха, поставлен на жидкую пайку.

Надо же, заработало. В палате Петр лежал там, где должен был и с пеной у рта доказывал сиделке, что ему положен ломоть хлеба вместо этой баланды.

— Сначала лекарь добро даст, потом краюху получите, — оборвала его Элен.

— Сударыня, он же мне ногу штопал! Желудок-то при чем?

— Как только на этой ноге сами доковыляете до кухни и объясните это кашевару — клянусь, не стану мешать.

Солдат почесал затылок и налег на похлебку.

Ужо в темноте Элен возвращалась к себе в комнатку. До боли захотелось, чтобы рядом оказался Гриша. Он будто уже шел между бараками: пнул бы криво стоящее ведро, обложил трехэтажным матом интендантов, а час спустя скинул бы сюртук и полез к плотникам строгать дощечки.

Под ребрами закололо. Он далеко.

У приемной Элен тряхнула головой и пошла к бабам. Ночная смена принимала палаты, сиделки монотонно диктовали номера, жар, назначения. Пока все держалось, быстро нововведение пусило корни, аж удивительно.

От ворот донесся гвалт. Дежурный офицер перехватил запыленного казака.

— Колонна на подходе!

Элен выскочила на крыльцо.

— Сколько?

— Триста в первой волне. За ними еще тянутся.

За деревьями показались тяжелые фуры. С первыми телегами еще был какой-то порядок. Сидячих бодро разбирали: писари строчили, бабы растаскивали народ по лекарям, совали воду и чистые рубахи. Один солдат приказывал сперва показать кухню, другой рвался с перевязанной культей обратно в строй. Между приемной и бараками Элен носилась без передышки, разворачивала людей, подбирала забытое белье, пинала тех, кто начинал хлопать ушами.

Такой суеты ей хватало и в Петербурге. В салоне та же беда: держи в голове, кто кого ненавидит и ради какой сплетни приперся вон тот юноша. Пока раненых шло понемногу, эта привычка выручала.

Потом повезли лежачих — сразу двенадцать подвод. Беверлей быстро прошел вдоль ряда, самых тяжелых с одного взгляда выдергивал. Двоих с горячкой велел отнести в отдельную комнату, троих — сразу на стол. Бабы кинулись стягивать заскорузлые шинели. В приемной стало нечем дышать, и Элен сама впряглась помогать сиделке с рубахой одного раненого.

— Полегче, сударыня, — процедил тот сквозь зубы. — Одну руку мне француз распотрошил, я б еще вторую поносил, если позволите.

— Тогда не дергайтесь и здоровую задерите, — беззлобно огрызнулась Элен.

Ткань едва стащили. У хирургов кончилась вода. Из дальней палаты примчалась девка — у кого-то открылось кровотечение.

Чистую рубаху Элен сунула сиделке:

— Сами доделаете.

Она бегом направилась к хирургам, по пути отправила бабу за доктором, оттуда рванула к кухне, где Варвара распределяла людей на раздачу. Еще немного — и Элен третий раз мчалась через тот же двор.

Она хваталась за ведра, рубахи и носилки, с которыми справилась бы любая толковая девка. Тем временем старшие носились по двору, высматривая ее, потому что решать за них никто не смел.

У приемной она остановилась. Марья Сергеевна, добрая душа и старшая смены, вцепилась в носилки с тяжелым мальчишкой. Вокруг топтались шесть сиделок, без нее никто не решался тащить остальных.

Элен уже открыла рот, чтобы самой раскидать очередь, но оборвала себя. За воротами сейчас скрипели новые подводы, нужно по-другому решать проблему.

— Марья Сергеевна, бросьте носилки, — заявила Элен. — Ему есть кому бинты мотать. Вы сейчас нужны смене.

Женщина опешила:

— Дите же совсем…

— Вижу. Вокруг него уже трое скачут. За вашей спиной шестеро лежат. Марш на место.

Марья Сергеевна нехотя разжала пальцы. Элен гаркнула с крыльца так, чтобы перекрыть весь двор:

— Старшие, ко мне!

Подошли четверо. Бригады она перекроила на ходу: двоих сняла с легкораненых и бросила на прием, одну посадила на воду и тряпки, вторую — на переводы между корпусами, третью велела поставить у бирок и драть шкуру за каждую пропущенную цифру.

Стоять на крыльце оказалось тяжелее, чем таскать ведра. Приходилось слушать доклады, не срываясь в дальний барак проверять каждую мелочь самой.

Постепенно двор перестал дергать ее за рукав по любому пустяку.

У кухни Варвара тем временем бодалась с интендантом. Народу привалило сверх сметы, и казенный воротничок уперся выдавать лишние тюки белья, которые свезли сюда из действующей армии. Его даже можно было понять: за растрату с него живьем спустили бы шкуру.

Выслушав нытье, Варвара выдрала лист бумаги и накатала расписку от «Саламандры».

— Пишу на свой счет. Казна признает — вернете деньги. Не признает — спишем. Открывай склад.

Чинуша пожевал губами:

— А ежели ревизия за превышение спросит?

— Моей подписью в морду им ткнешь. Открывай, говорю.

У кухни Элен перехватила Варвару:

— Вытрясла?

— Вытрясла. Завтра начнется бумажная война.

— Вы прям светитесь.

— Естественно. Это с бумагами я хотя бы знаю, как глотку грызть. А слюдьми…

Элен истерично хохотнула и тут же едва не прислонилась к стене, навалилась усталость.

К утру привезли тех, на ком на прошлой станции уже поставили крест. Местный коновал прознал про настоящих хирургов и спихнул смертников дальше. Одного Беверлей с ходу отправил на стол, второго щупал прямо на телеге. Возле третьего, беспамятного, британец на секунду прикрыл глаза, потер переносицу и тихо махнул помощнику.

Элен ничего не спросила, за день хватило ответов.

Когда двор наконец опустел, прискакал пехотный офицер. Рожа серая, мундир колом от грязи, видать, трое суток не слезал с седла. Искал рядового Корнилова.

— До вашей пересылки его точно дотянули, — хрипел поручик. — А дальше следы обрываются. У него мать в полку… Земляк письмо сунул. Жив хоть, а?

Элен потащила его к писарю. Тот ткнул пальцем в гроссбух.

— Сто сорок второй. Третий барак, вторая палата, девятая койка.

Офицер уставился в бумагу ошалелыми глазами.

— Точно?

До барака Элен его довела сама. На девятой койке Корнилов хлебал кашу и с порога осведомился, принес ли вашбродь табачку. Поручик грязно выругался, рухнул на табурет и закрыл лицо такими же грязными ладонями. Плечи затряслись.

Элен тихо вышла.

Через три недели те же правила уже устоялись в нескольких тыловых пунктах. Варвара рассылала своих цепных псов торговаться с местными. Сперанский завалил писарей одинаковыми бланками и короткими инструкциями. Элен выдернула самых толковых и зубастых сиделок и отправила учить новичков — по амбарам, складам, постоялым дворам.

Однажды вечером Беверлей тяжело привалился на лавку, буркнул, что прикроет глаза на минуту перед обходом, и тут же отключился. Сиделка сунулась его тормошить; Элен перехватила ее за локоть.

— Не трожь. Понадобится — дежурного лекаря позовем.

Она пошла вдоль рядов. Женщины поили тяжелых, одежду складывали в подписанные мешки, дежурный писарь без запинки называл, кто где лежит. На одной койке солдат застонал и попросил пить. Элен потянулась к кувшину, но молодая сиделка оказалась быстрее.

Рука Элен опустилась. Он ласково махнула новенькой и пошла к выходу.

Утром она спустилась вниз. В залах еще выветривали запахи вчерашнего приема; лакеи таскали посуду и меняли оплывшие свечи. На этот бардак Элен даже не посмотрела: велела накрыть чай и бросила на стол пухлую папку.

Сверху лежала сводка Беверлея. Британец писал рублеными фразами. Молодой поручик с пробитым животом пережил еще одну ночь. Вчера Беверлей не давал за него ломаного гроша, благо, жар спал.

Следом попался запрос на солдата Лапина. По казенным правилам фамилия сгинула бы в полковых гроссбухах. Варвара прогнала запрос по саламандровским книгам — нашли в третьем пункте. Лекарский помощник приписал сбоку: рядовой жрет в три горла, рвется обратно в полк, через пару недель его выпнут в запасную часть.

— Родне Лапина ушло? — спросила Элен.

— Варвара Павловна еще вчера распорядились.

— В архив.

Ради таких Лапиных Гриша и долбил всем головы. Одного вытащил лекарь, второго не потерял писарь, третьему вовремя дали чистую рубаху, четвертого нашли родне. Сотня скучных мелочей — и люди каким-то образом оставались живы.

В следующей папке лежала смета Варвары на новые пункты от Москвы к Неману. Приспосабливали старые постоялые дворы, склады, конюшни; деньги уходили на ремонт, корпию, уксус, дрова, подводы и плату людям.

До итоговой цифры Элен добралась и тихо присвистнула. Дом Саламандры все свои деньги вбухивал во все это.

При мысли о Грише скрутило желудок. Газетчики полоскали его имя каждую неделю: то русского мастера в кандалах тащат в Париж, то держат под надзором, то Бонапарт лично сулит золотые горы. Вчера какой-то раненный столичный хлыщ божился, будто Наполеон уже отдал «Саламандре» мануфактуру в Лионе.

Тогда Элен промолчала, хотя едва удержалась. За эти месяцы салонный треп она научилась пропускать мимо ушей. Из всего вороха слухов годился один факт: Григорий жив. Остальное можно было не слушать.

Она одернула рукав. На запястье блеснуло золото — узкая глухая манжета с темным сапфиром. Строго и без финтифлюшек. Как-то раз очередная княгиня битый час допытывалась, где гранили камень, решив, будто секрет в редком оттенке. Элен только вежливо кивала.

Большим пальцем она нащупала под оправой незаметный паз и сильно нажала. У Гриши даже украшения хранили секреты с характером: с первого раза защелку не возьмешь.

Элен откинула сапфир.

Под ним лежала маленькая золотая пластина с гравировкой, пара рубленых линий и надпись.

«Я хотел бы возвращаться туда, где есть Вы».

Когда Гриша нацепил на нее этот браслет, фраза показалась некой уловкой.

Но сейчас… от этой надписи сводило горло. Он оставил ей обещание вернуться — выбраться из Франции, пережить плен, прорваться сквозь эту войну. Она сейчас именно так воспринимала эту надпись.

Элен нервно смахнула нахлынувшие слезы.