Весна 1813 года.

Карета Толстого вкатилась в Мальмезон. По четвергам Федор Иванович появлялся ближе к обеду, прежде конвойному офицеру полагалось обойти комендатуру и вытрясти из писарей очередную подорожную. Нынче генерал выбрался из в сопровождении четверых военных.

До малого салона его проводил офицер и остался в прихожей. Типичные французские вольности, гуляй по дому сколько влезет.

Начатую оправу пришлось отложить. Я вытер пальцы о фартук, взял трость и поднялся наверх. У камина уже устроился Федор Иванович, вытянув ноги.

— Что это тебя нынче ни свет ни заря вытолкали?

— Сам в толк не возьму. Грешным делом подумал, писари в бумагах напутали.

— Тут и без них чудес хватает.

Толстой дернул усом, однако ответить не успел, вскочил. В салон вошла Жозефина, велела слуге подать чай, дождалась, пока тот выйдет, и села напротив. Мы поклонились даме.

— Я распорядилась привезти вас пораньше, граф. Нам троим надо потолковать до того, как съедутся остальные.

Ворчливость с Толстого слетела, спина выпрямилась, голос стал придворным:

— Слушаю вас, Ваше Величество.

Перед Жозефиной лежали три письма. Одно уже вскрыли, на двух других блестел сломанный сургуч. Печать Министерства иностранных дел обещала хлопотное утро.

— Послезавтра в Тюильри дают большой ужин, — заговорила Жозефина. — В Париже со дня на день ждут императора. Сроков пока никто не называет, но при дворе собирается вся верхушка. Всем охота первыми попасться ему на глаза.

Я устроился в соседнем кресле и положил трость на колени.

Сказки о скором прибытии Наполеона гуляли по салонам недели три и с каждым кругом становились все краше. Какой-нибудь щеголь божился, что в императорских покоях уже топят печи. Другой с пеной у рта называл точный день. Еще один закатывал глаза и шептал про дядюшку в министерстве. Проходило три дня и парижские острословы сочиняли новую причину, отчего корсиканец опять задержался.

Сам Наполеон тем временем сидел при армии.

Жозефина поправила локон.

— Насчет меня пришел прямой наказ. На ужине ждут.

Лицо было безэмоциональным, только губы плотнее сжались.

— Сильно наседают? — спросил Толстой.

— Прилично. Вчера герцог Бассано весь вечер мне зубы заговаривал. Утром пожаловала депеша от первого сановника, а час назад доставили вот это. Слова самые медовые, да суть везде одна и та же.

Она повернулась ко мне:

— Звать велено обоих, Григорий Пантелеевич.

Моя бровь сама поползла вверх.

— Меня-то какого рожна?

— С графом все ясно: русский генерал, боевой командир. К вам интерес особый. Про Саламандру в Париже судачат на каждом углу, и нашей знати не терпится поглядеть на диковинку собственными глазами, — сообщила императрица.

Толстой покосился на меня.

— И чего ради все это? Что им от нас нужно?

— У каждого свое. Генералам любопытен человек, чьей головой русские теперь перекраивают тактику. Дипломаты хотят разузнать про ваши отношения с государем Александром. Прочим просто скучно. Двору тоже выгода: покажут Парижу двух важных русских пленников — целы, сыты, прилично одеты, по приемам ездят с дозволения французских властей.

Жозефине стоило отдать должное за прямоту. Толстой помрачнел.

— Значит, русского генерала потащат в Тюильри напоказ, чтобы выставить на витрину французское благородство?

— Вас примут гостем, граф.

— Да уж ясно.

Он это сказал без желчи и больше к теме не возвращался. Пару месяцев назад я непременно вставил бы что-нибудь про плен и длину поводка. Сейчас же порох на такие остроты не хотелось тратить. Положение понимали и французы, и мы.

— А вам самой туда охота? — спросил я.

Жозефина отвела глаза.

— Ни капли. Если откажусь, шуму выйдет втрое больше. Проще поулыбаться вечер и вернуться в Мальмезон.

За ее «проще» стояло слишком многое. Когда-то Тюильри принадлежали ей, а сейчас там распоряжались другие люди, самой Жозефине предстояло кланяться свите бывшего мужа. Лезть к ней с расспросами я не стал.

— Если оба согласитесь, выезд я беру на себя, — продолжила она. — На графа запросят отдельную бумагу у военного министра. Мне обещали подписать без сложностей.

Толстой вздохнул.

— Раз уж наши имена по министерствам треплют, деваться особо некуда.

— Я не стану вас неволить, граф.

— Поеду, Ваше Величество. От одного вечера с меня не убудет.

Теперь Жозефина ждала моего ответа.

Подумать было над чем. Светская ярмарка тщеславия сидела у меня уже поперек горла. За последние месяцы нашлось достаточно господ, желавших ощупать Саламандру со всех сторон. Еще один вечер среди таких умников сулил мало радости.

Тюильри, однако, имели одно достоинство, там крутились люди, которые узнавали настоящие новости задолго до газетчиков.

Французские листки в последние недели напоминали сказки для умалишенных. Русских, судя по ним, били в хвост и в гриву, гнали в шею, морили голодом. В Мальмезоне гости то и дело шептались о переброске полков и пустых складах.

Больше всего меня цепляли англичане. Слухи о тайных шуры-мурах Лондона с Парижем появились в доме совсем недавно. Через пару дней ту же мысль между делом бросил другой гость, никак с первым не связанный. Потом похожие речи услышал от своего конвойного офицера Толстой.

Я повернулся к генералу:

— Федор, про англичан брешут или зерно есть?

Толстой сообразил с полуслова.

— Насчет тайных шашней с Парижем?

Несколько секунд генерал смотрел на угли.

— Замирения завтра никто не подпишет, кровищи пролито без счета. Если наши корпуса и впрямь дошли до германских земель, Лондон примется считать…

Жозефина подалась вперед:

— Что же они станут считать?

— Нашу силу, Ваше Величество. Русские штыки, занятые земли. Англичане рады нашей драке с вами, пока дрались мы у себя дома. Половину Европы русскому царю они не собирались отдавать.

Именно к такой мысли я приходил последние недели. Под Смоленском и Москвой британские союзники могли хлопать в ладоши сколько душе угодно, после перехода русской армии через границу настроение в Лондоне должно было перемениться.

Хотелось узнать до чего именно там успели доторговаться.

Газетные выжимки для этого не годились, салонный треп давал кривую картину. В Тюильри соберутся министры, генералы, иностранные послы и штабные крысы. Секретов при русском пленнике выкладывать никто не станет — да они мне и не нужны. Ювелиру иной раз хватает пары сколов, чтобы понять пробу. Услышать бы между делом, откуда прискакал курьер, да где застряли обозы.

Я постучал пальцем по трости.

— Я с вами.

— Думала, придется вас уговаривать.

— Не приписывайте мне лишнего благородства. — Яхмыкнул. — Мной движет любопытство.

Толстой довольно повел усом.

— Вот. Узнаю хватку.

Жозефина собрала письма.

— Тогда нынче же отправлю согласие. Графа доставят сюда к сроку, отсюда выедем. С конвоем уладим.

Она поднялась, и разговор на этом закончился.

Следом встал и я. Хотелось поглядеть в глаза людям, которые с таким нетерпением ждали своего императора, и понять наконец, какого черта сам Наполеон упорно тянет с возвращением в Париж.

Мы с графом приятно провели время, смакуя местное пойло. Вечером мы уже катили в Париж. Жозефина ехала в первой карете; во второй устроились мы с Толстым и конвойный офицер, занявший место напротив.

Всю дорогу Федор Иванович смотрел за окно. В центре Парижа мундиров нынче многовато. Горожане вырывали друг у друга свежие газетные листки, у лавок толпились охотники до новостей. О скором приезде Бонапарта судачили давно, однако нынче город, похоже, поверил слухам.

У Тюильри нас задержали всего на пару минут. Конвойный сунул ордер дежурному, тот просмотрел бумагу и пропустил нас дальше. Военные отстали на несколько шагов. Сыпались вежливые поклоны.

До самых парадных залов Жозефина держалась, но у дверей ее лицо на миг изменилось.

Старая гвардия придворных сразу узнала бывшую императрицу. Седой вельможа склонился перед ней с живой теплотой. Господин помоложе выдавил положенные любезности и поскорее затерялся среди гостей. Каждому Жозефина отвечала ровно тем тоном, какого тот заслуживал, вспоминая имена и титулы.

А ведь когда-то эти анфилады были ее домом. Нынче же здесь распоряжалась Мария-Луиза. Придворная знать крутилась возле императрицы-регентши, коротая дни до возвращения Наполеона, поэтому появление Жозефины заметили даже те, кто старательно изображал бурный интерес к погоде. Пялиться в открытую никто не решался, впрочем, косых взглядов хватало.

Перехватив мой взгляд, Жозефина едва качнула головой и прошептала:

— Григорий Пантелеевич, займитесь сегодня собой. Дорогу в этих стенах я пока не забыла.

Я хмыкнул. Видать на моей физиономии отобразились мысли. К главным залам нас вели через малые гостиные, забитые приглашенными. Первый конфуз случился до церемониймейстера. Двое французских штабных без всякого стеснения разглядывали нас с головы до ног; один ткнул приятеля локтем, кивнул на Толстого, и я расслышал:

— … тот самый Саламандра.

В их ошибке даже был резон. Рядом с Жозефиной шагал статный русский генерал при полном параде и глядя на мир с выражением ленивой надменности. Следом ковылял ювелир с тростью. Парижские газетчики на моем месте тоже поставили бы на Толстого.

После официального представления путаница быстро кончилась. Глупые какие-то франки, граф-то в форме генерала был — как можно спутать со мной. И где только раздобыл эту форму?

Шепот вокруг стих, любопытные головы повернулись ко мне. Особенно вытянулось лицо у престарелого дивизионного генерала. Он еще раз оглядел сперва Толстого, потом меня, подошел к Жозефине и обратился ко мне:

— Месье Саламандра? Признаться, рисовал вас себе совсем другим.

— Обычное дело, генерал. Никто не угадывает.

— Мне докладывали, будто вы фортификатор или военный инженер.

— Я золотых дел мастер.

Старик задумчиво прищурился.

— А штуцеры с оптикой?

— Не понимаю о чем вы говорите.

Генерал оказался человеком с понятием и допытываться не стал. Заговорил о мастерской в Мальмезоне, и светская пытка превратилась в нормальную человеческую беседу. Старик знал парижских ювелиров, с ходу вспомнил пару тонких работ Бьенне и вполне к месту помянул глухую закрепку. Вскоре подошла его супруга, после чего мы добрались до чистоты огранки сапфиров.

Удалось выдохнуть, со мной наконец говорили как с мастером. Зверинец отменялся хотя бы на четверть часа.

Ненадолго. Следом подошел лощеный господин из Министерства иностранных дел. Ювелирные тонкости его не занимали. Ему хотелось выяснить, насколько близко я знаком с Александром Павловичем. Француз заходил издалека: давно ли государь знает меня лично, часто ли удостаивал приватных аудиенций.

— Его Величество знает меня довольно давно, — ответил я сухо. — Моему ремеслу это знакомство порой помогало, порой выходило боком.

— Поговаривают, государь шлет вам письма даже сюда, в Париж.

— Только одно да то, с личного позволения вашего императора.

Чиновник быстро смекнул, что калеными клещами больше ничего не вытянет. Он поклонился и отправился искать добычу податливее. Потрошить при французах личную переписку с государем я не собирался, у собеседника хватило ума дальше не лезть.

Толстого тем временем плотно обступили военные. То и дело генерал попадался мне среди синих мундиров. Открытой злости французы не показывали, хотя отлично помнили, кто перед ними. Федор Иванович водил в рейды тот самый Отряд, после визитов которого в наполеоновских штабах освобождалось неприлично много генеральских и даже маршальских мест.

Один полковник с усами щеточкой расспрашивал его о наборе стрелков:

— Вы отбирали самых метких?

— Толковых солдат, — безэмоционально ответил Толстой. — По мишеням и медведя можно натаскать.

— Значит, главное — дисциплина?

Толстой чуть повел усами.

— Главное, чтобы солдат соображал своей головой, когда вокруг черт знает что творится. Остальное дело наживное.

Полковник спросил еще о нескольких мелочах по тактике. Численности и устройства Отряда благо не касался. Толстой отвечал без генеральской важности. Очень скоро вокруг двух офицеров собрался кружок слушателей.

Как-то интересно даже становилось, что было неожиданно, радовало, что не пришлось весь вечер оправдываться за сожженные французские фургоны.

Привыкнув к гулу зала, я начал слушать разговоры вокруг.

О возвращении Наполеона трепались за каждым карточным столиком, только даты у всех расходились. Молодой щеголь уверял сенатора, что корсиканец будет здесь к воскресенью. Генеральша, чей супруг состоял при действующей армии, называла срок на две недели позже и сетовала, что мужу до сих пор не подписали отпуск из ставки. Чиновник интендантства громко жаловался приятелю на груды бумаг к приезду монарха и между делом помянул срочный набор рекрутов.

Большинство гостей радовались слухам вполне искренне. Для парижской знати возвращение императора само по себе обещало покой.

Люди посолиднее говорили иначе.

У мужчин старшего возраста чаще мелькали деньги, лошади, обозы. Пока дамы обсуждали платья для предстоящего смотра, чиновники вполголоса считали ткани на мундиры и спорили о сроках подвоза фуража.

Военных тайн при двух русских пленниках никто не выкладывал. В многолюдном зале про нас просто забывали и начинали болтать.

Через головы гостей Толстой на секунду встретился со мной глазами. Рядом с ним что-то говорил седой кавалерист. Федор Иванович едва прищурился.

Значит, тоже насобирал.

В парадных газетах дела Великой армии выглядели блестяще. В Тюильри твердили о скорой победе и уверяли, будто русские разбиты наголову. Париж уже праздновал победу; Наполеон тем временем все еще оставался при армии.

За ужином меня посадили рядом с полковником, приехавшим из армии несколько дней назад. Случайностью тут не пахло, офицер держался подчеркнуто сухо и прекрасно помнил, с кем делит стол. Говорил о весенней грязи на дорогах, падеже лошадей и здоровье парижских знакомых, войска словно вовсе не существовали.

Разговорил его сенатор напротив. Старик заговорил о племяннике, служившем адъютантом в корпусе далеко на востоке, дома уже неделю не получали от него вестей. Полковник тот корпус знал и после недолгой заминки сообщил, что часть после недавнего дела отвели на переформирование.

Сенатор обрадовался:

— И куда теперь писать мальчику?

Название я запомнил. Неделю назад тот же город фигурировал в газетах как глубокий тыл на пути к армии. Теперь туда отходили потрепанные полки.

Полковник, разумеется, ничего крамольного не сообщил. Корпусу дали передышку, объяснил он, чтобы подтянуть артиллерию и дать людям роздых. Сенатор довольно закивал, после такого отдыха русские дальше не полезут. Офицер вежливо согласился и занялся тарелкой.

Я тоже продолжил есть.

Французский газетный язык за месяцы плена успел стать почти родным. Разбитая дивизия в сводках «занимала более удобную позицию». Оставленный город превращался в «сокращение линии». Если после тяжелого боя русские продолжали идти вперед, газетчики долго и красочно расписывали цену каждого их шага.

Похоже, где-то в Германии французам крепко досталось.

Следом проговорилась графиня, подошедшая к Жозефине после ужина. Ее младший брат служил в кавалерии и после недавней стычки угодил к лекарям. Сестра надеялась передать ему письмо с оказией.

Жозефина спросила, куда его ранило, и пообещала отправить конверт с курьером.

— Он сейчас при полку?

— Сначала там оставили. Потом доктор велел везти в тыл. Сейчас брата переправили в Эрфурт. Слава богу, там хоть госпитали нормальные.

Я уставился на портьеры, чтобы ненароком не повернуться к Толстому.

Эрфурт лежал далеко западнее мест, где Наполеон, по словам газетчиков, собирался остановить русское наступление.

Богатого офицера с нужными связями могли, конечно, увезти куда угодно. Тут графиня сама отбросила эту лазейку: вместе с ее братом в Эрфурт отправили целый транспорт раненых. Ближние лазареты были забиты.

Поблагодарив Жозефину, она отошла.

Теперь имелись два города. В первый после боя отвели корпус. Во второй сотнями везли раненых. Оба лежали глубоко за прежними французскими рубежами.

Само сражение пока оставалось туманом. Французы держались до темноты, ночью снялись и пошли на запад. Потерь я не знал. Гораздо важнее то, что после боя русская армия продолжила наступление.

Третью новость принес Толстой.

Мы сошлись в дверях, когда гости переходили в гостиную. Конвойный офицер на несколько шагов отошел к окну, и Федор Иванович тихо назвал незнакомое немецкое местечко.

— Генерал Латур проговорился. Их передовые посты вчера стояли там.

Толстой прикинул расстояние до новой французской позиции.

— Совсем рядом. День перехода. Полтора, если дороги дрянь.

— Сведения свежие?

— Утром письмо пришло.

Я назвал город, куда отвели корпус, и рассказал про переполненные госпитали в Эрфурте.

Федор Иванович ненадолго замолчал, собирая в уме знакомую ему карту.

— Рубились всерьез и наши идут следом.

Продолжить не вышло: конвойный офицер возвращался.

Ближе к полуночи о сражении заговорили уже открыто. Кто-то получил записку, кому-то нашептал знакомый адъютант. Дамы охали и гадали, не задержит ли это приезд императора. Мужчины помоложе успокаивали друг друга, дело сделано, войска перегруппированы, государь скоро передаст командование маршалам и приедет в Париж.

Возле Жозефины тем временем собрались иностранные дипломаты. Я подошел когда они спорили о морской торговле. Один из послов вдруг упомянул посредников из Лондона. Французский чиновник из министерства сразу зашипел и потребовал говорить тише.

Несколько фраз все же я услышал. тНапрямую Лондон с Парижем не разговаривал. Через третьи страны осторожно выясняли, о чем вообще возможно договариваться. Французы пугали англичан русским наступлением в Германии. Те въедливо выспрашивали, чего Александр потребует в случае победы.

Я перехватил Толстого и пересказал услышанное, не стесняясь сопровождающего.

— Миром тут и не пахнет, — сказал он, косясь на «конвой». — Прицениваются.

— Значит, понятно, отчего именно сейчас забегали.

Федор Иванович кивнул в сторону французских генералов.

— Пока мы под Москвой отбивались, англичанам все нравилось. Вошли в Германию — сразу всполошились.

Толстой дернул щекой. Мне это тоже не нравилось. По военной части, впрочем, туман понемногу расходился. В Германии произошло большое дело. Французские корпуса отступили, госпитали в глубоком тылу забиты ранеными, русские передовые части держатся совсем близко.

Еще утром Париж рассуждал о войне как о чем-то далеком. К полуночи названия немецких городов звучали совсем иначе.

К концу приема придворные пересуды о Наполеоне оказались полезнее секретных сводок. Складывалось впечатление, что точной даты приезда Бонапарта во дворец вообще никто не присылал.

Пустые оправдания скоро надоели. Французы продолжали рассказывать друг другу про чудовищные потери русских и блестящие маневры собственных войск.

У выхода Жозефину окружили пожилые вельможи старого двора. Седой господин с искренним облегчением заметил, что приезд государя наконец остудит парижские горячие головы. Хозяйка Мальмезона учтиво пожелала бывшему супругу скорейшего возвращения и первой направилась к каретам.

Весь вечер она держалась, улыбалась кому следовало и даже с нынешней женой Наполеона перекинулась парой фраз. Только у самых ступеней она тронула меня за рукав:

— Нашли то, зачем ехали?

— Трудно сказать. Вопросов прибавилось.

— Дурной знак был бы, останься вы с пустыми руками.

Она посмотрела на Толстого. Конвойный офицер перечислял ему порядок обратного пути.

Федор Иванович поклонился. Жозефина села в свой экипаж, нас отправили во второй. Конвойный устроился напротив и уставился в темное окно. После нескольких часов среди министров, маршалов и придворных русские пленники, должно быть, казались ему почти отдыхом.

Кучера вывели кареты за чугунную ограду Тюильри и погнали по ночной улице. Толстого высадят возле его парижского обиталища, а меня отправят дальше в Мальмезон.

Первым заговорил Толстой. От окна он даже не отвернулся.

— Сколько у тебя набралось?

— Чего именно?

— Городов.

Я покосился на офицера напротив и все же перечислил три названия.

Федор Иванович загнул три пальца и добавил еще два города.

— Эти я в зале не слышал.

— Туда штабы спешно вывозят, — буркнул он. — Один перебрался вчера, второй к утру обозы собирает.

Пять названий. Запад, снова запад — от этого у французской короны, должно быть, начиналась изжога. Мне же дышать стало заметно легче.

— Все туда?

— Да.

Толстой ответил лениво. Только угол рта чуть дернулся.

— Выходит, пятится не один корпус.

— Похоже. Рано пока шапками закидывать. Численности не знаем, потерь не знаем, где стояла главная позиция — тоже. Направление зато ясное.

Он поправил обшлаг мундира, игнорируя недовольное ворчание офицера.

— Федор, скажи мне как военный человек…

— Валяй.

— Если русскую армию третий месяц подряд наголову громят и гонят в шею, отчего каждая победная депеша Великой армии подписывается все ближе к Парижу?

Толстой даже бровью не повел. Только глаза нехорошо блеснули.

— Видать, Гриша, больно уж неудачно мы пятимся.

При насупленном конвойном офицере изо всех сил пришлось держать серьезную рожу.