В руках оказался плотный пакет. Ох ты ж… Знакомый двуглавый орел и императорский герб.

Письмо русского Государя мне вручал лично французский министр иностранных сношений. Вот так вот.

Возле Жозефины министр держался вежливо, хотя поручение явно пришлось ему не по душе. По салону прокатилось приглушенное перешептывание.

Я взломал сургуч и достал из пакета два сложенных листа. Один — казенный, со всеми положенными пометками, и второй — исписанный беглым почерком самого Государя, судя по подписи.

Первым я прочел официальный.

«В воздаяние ревностной службы Вашей, усердия и отличной пользы, оказанных при устроении особого Отряда, Вами обученного и приведенного в такое состояние, что люди оного и по удалении Вашем от действующей армии продолжают с исправностью исполнять возложенные на них поручения, Всемилостивейше пожаловали Мы Вас кавалером ордена Святого Равноапостольного Князя Владимира четвертой степени с бантом, повелевая о сем объявить Вам и внести пожалование сие куда надлежит».

Дальше следовали еще несколько строк, дата и вензель.

Середину рескрипта я перечитал. Александр вполне мог отделаться дежурным «за отличие при устройстве Отряда», однако Государь специально отметил людей, продолжавших службу после нашего с Федором пленения.

Значит, ребята держатся.

Сколько сил я угробил, приучая их соображать на ходу и смотреть по сторонам, действовать по обстоятельствам, вместо того чтобы ждать команды на каждый чих. И вот пришла весть: выросли. Справляются сами.

«Владимир» с бантом ласкал самолюбие, чего уж скрывать. Строки про моих сорванцов сильнее радовали.

Толстой смотрел в мою сторону, я чуть приподнял рескрипт, давая понять, что дурных вестей из России пакет не принес, и развернул второй лист.

'Любезный Саламандра.

К официальному уведомлению о пожалованной Вам награде присовокуплю несколько строк, кои, надеюсь, доставят Вам удовольствие не меньшее, нежели самая лента, до времени остающаяся в России.

Михаил Ларионович, как мне передают занимается делами армии и в разговорах обо Вас изволит почитать себя Вашим должником. В чем состоит долг сей, он мне не объяснил, а я, признаюсь, из одного любопытства старого фельдмаршала расспрашивать не решился. Полагаю, Вам причины его благодарности могут быть известнее'.

Пальцы задержались на краю листа.

Старый лис наверняка вовсю пользовался плодами нашей работы. Судя по доходившим до Парижа сведениям, Отряд исправно донимал французов. Вспомнилась и тайная весточка, отправленная родным фельдмаршала. Если семья вовремя шепнула кому следует, Михаил Ларионович вполне мог узнать, отчего штабные эскулапы вместе с заботливыми зятьями внезапно взяли его здоровье под строжайший надзор.

Но за что именно он записал себя ко мне в должники?

Александр Павлович обладал редким талантом, одной фразой успокоить насчет Кутузова, а следующей подсунуть загадку.

Я продолжил читать.

'О здравии Вашем самом, должен заметить, справляются у меня с завидным постоянством две особы, Вам, полагаю, весьма небезызвестные. Обеим обещал при случае удостоверить их, что французский климат, сколько мне сообщают, еще не одержал над Вами победы.

Которой из сих дам принадлежит большее право беспокоиться о Вас, рассуждать не берусь. Довольно мне затруднений с державами европейскими, чтобы принимать на себя еще разрешение споров столь деликатного свойства. Замечу лишь, что для человека, находящегося в плену, устроились Вы, судя по числу усердных заступниц, весьма недурно. Кто, однако, я таков, чтобы оспаривать Ваше счастье?'

Глупая улыбка сама появилась на лице.

Элен и Катишь.

Весточка об Элен согрела. Помнит, хлопочет, ищет способы хоть что-нибудь узнать обо мне. Всего две монаршие фразы, а я прочел их еще раз.

Потом зацепился за спрятанную между строк шпильку.

Катишь?

Улыбаться расхотелось. Подначивать Александр любил, только собственную сестру записывать в мои поклонницы в письме, которое непременно прочтут французы, вряд ли стал бы.

Кто тогда? Был только один вариант. Ох, Толя, попал так попал…

Татьяна.

Ну удружила. Ни при дворе, ни в разговорах я не давал даже намека на нашу с Татьяной-Лукьяном историю. Слишком уж своеобразно все между нами сложилось, чтобы делиться подробностями. Выходило, эта неугомонная девица каким-то образом добралась до Александра Павловича.

До самого императора. Молодец. Прямо хоть медаль выдавай — желательно посмертно, после того как я вернусь и собственноручно ее придушу.

Я снова перечитал шутливые укоры государя. Тон письма воспринимался иначе, венценосный сплетник явно знал больше меня.

И ведь выкроил минуту позубоскалить. Европа полыхает, пруссаки вертятся ужами между Петербургом и Парижем, Кутузова едва вытащили с того света, а русский царь развлекается сердечными обстоятельствами пленного штабс-капитана.

Письмо завершалось пожеланиями доброго здравия, прозрачным советом «не испытывать долготерпения французов» и надеждой увидеться при более удобных обстоятельствах.

Я откинулся на спинку кресла и посмотрел в окно. Вот уж не ожидал никогда, что сам император будет письма слать. Или я чего-то не понимаю и это политика? Тьфу на них.

Элен волнуется обо мне.

Одна только эта мысль отпустила напряжение последних дней. С Татьяной разберемся позже. Желательно своими силами, оставив императорский дом в стороне от этой катастрофы.

Бассано вернулся к хозяйке салона, и Толстой тут же поднялся из-за карт.

— Ну что там, Гриша? Вести добрые?

— Грех жаловаться. Государь пожаловал «Владимира» с бантом. За Отряд.

Федор взял рескрипт и быстро пробежал его глазами. На строках о бойцах задержался.

— Вот за это поклон, — тихо проговорил он не сдерживая самодовольную улыбку. — Держатся, значит, орлы.

— Еще как.

Возвращая бумагу, Толстой покосился на второй лист.

— А это что?

— Кутузов считает себя моим должником.

Брови Федора полезли вверх.

— С чего бы?

— Александр Павлович оставил мне загадку, чтобы в плену жизнь медом не казалась. Сам тоже якобы ответа не знает.

— В его духе. Еще что-то?

Я сложил письмо по прежним сгибам.

— Дома ждут. Беспокоятся.

Федор посмотрел на меня, ничего лишнего спрашивать не стал и положил руку на плечо.

— И то слава Богу.

Перед отъездом Бассано вновь подошел ко мне. Поблагодарив герцога, я поинтересовался, последовали ли от французских властей особые распоряжения насчет царского указа.

— Никаких, месье. Сам орденский знак, полагаю, вручат вам в Петербурге. Его Величество соизволил ознакомиться с переводом бумаг и велел передать вам оригиналы без изъятий.

— Включая высочайший рескрипт?

На долю секунды министр задержал ответ.

— Главным образом — рескрипт.

Откланявшись, герцог покинул салон.

Проводив Бассано взглядом, я рассеянно постучал пальцем по столу.

Щедрость Бонапарта выглядела подозрительно. Он понимал, за какие заслуги русский штабс-капитан получил награду, и мог придержать рескрипт в канцелярии до мира, сослаться на военное положение или ограничиться частным письмом Александра. Вместо этого герцог лично привез оба документа.

Никаких военных тайн рескрипт не содержал. Зато высочайшей подписью подтверждал крайне неприятный для Парижа факт: Отряд, который я когда-то собирал и учил, успешно работал и после моего пленения.

Вспомнился недовольный взгляд Бассано. Бонапарт ничего не упустил. Значит, ему зачем-то понадобилось, чтобы рескрипт дошел до меня. Причем именно рескрипт.

Ответ нашелся через два дня.

Утром слуга принес кофе и пачку парижских газет. Верхний лист я машинально развернул и сразу наткнулся на собственную фамилию.

Редактор сообщал публике о пожаловании Александром ордена офицеру Саламандре, чей особый Отряд совершал дерзкие рейды и уже изрядно досаждал французской армии.

Автора интересовало то, что раз русский царь награждает создателя такого Отряда, Петербург тем самым одобряет беспощадные действия своих людей. Снова всплыла фраза про «тактику Саламандры».

Так вот зачем Бассано дважды подчеркнул судьбу рескрипта.

Французские чиновники сняли копию, подготовили перевод для Бонапарта, вернули мне оригинал и пустили содержание казенной бумаги в печать. Наполеон приспособил этот документ к собственным нуждам. Газетчик особенно усердствовал, расписывая широту души императора: Бонапарт, дескать, настолько великодушен, что позволяет пленному русскому офицеру принять царскую награду, хотя Петербург той же бумагой подтверждает обвинения французской стороны.

Разыграли красиво, не к чему придраться. Газету я отодвинул и вернулся к верстаку. До полудня надо было закончить золотой бутон для «Сада». Мастера Нито подготовили основные элементы, мне нужно было только выверить пропорции и поправить пару лепестков.

После утреннего чтива страшно хотелось провести несколько часов в тишине, с инструментом в руках, подальше от людей, которым моя скромная персона пригодилась для каких-то политических игрищ.

В полдень лакей принес свежую брошюру. Неведомый памфлетист развернулся с размахом. Согласно его версии, я годами ставил тайные опыты при секретном кабинете русского царя, готовил реформу армии и чуть ли не в одиночку перекроил все военное устройство империи. Ближе к середине автор вошел во вкус и произвел меня в гениальные военные инженеры, посвятившие жизнь уничтожению армейских порядков Европы.

Я закрыл книжицу и покачал головой. Вот ведь обидно, возиться с огранкой, золотом, эмалью и оправами, чтобы какой-то парижский борзописец одним росчерком пера записал тебя в цеховые слесари.

Зажав деталь поудобнее, я взял надфиль. Минут через двадцать дверь скрипнула. В мастерскую вошла Жозефина, следом появилась ее камеристка, мадемуазель Аврильон с бархатным футляром и сложенным листом бумаги.

— Я помешала мастеру?

— Если Ваше Величество изволили спасать меня от местных писак, вы опоздали.

Жозефина взглянула на брошюру, лежавшую у края верстака.

— Уже успели ознакомиться?

— Первые страницы одолел. Дальше побоялся читать, а то узнал бы, что еще при Павле Петровиче командовал полками.

Улыбнувшись, она подошла ближе. Аврильон осталась у двери. Жозефина взяла памфлет, быстро нашла нужное место и прочла:

— «Сей муж посвятил долгие годы военным изысканиям…»

— Клевета…

— Отчего же?

— За ремесло обидно. Я ювелир. Армейские чертежи в глаза не видел, если только антикварные.

Мадемуазель Аврильон отвернулась к окну, пряча улыбку. Жозефина положила брошюру на стол.

— Меня трижды просили представить вас.

— Надеюсь, вы берете плату за вход?

— Двоим отказала. — Она откровенно смеялась. — Господа проявили столько рвения к вашей персоне, что забыли о хозяйке дома.

По тону было ясно, что светское любопытство начало действовать ей на нервы.

— А третий счастливчик?

— Третий проявил достаточно учтивости и сперва поговорил со мной.

— Тогда аудиенцию заслужил, чего уж, — я пожал плечами.

Взгляд Жозефины перешел к золотым заготовкам на бархате.

— Публика жаждет увидеть того самого Саламандру из газет. Многие уже заранее придумали и вопросы и ваши же ответы.

О как. Она сама понимает, что происходит. Это радует.

— Прекрасные люди. Мое присутствие им видать, не нужно.

— Я пришла примерно к тому же выводу.

Вот и славно. Двери Мальмезона Жозефина не собиралась закрывать, зато начала отсеивать любителей сенсаций. После нескольких недель бесконечных вопросов, домыслов и просьб я ценил ее подход.

— Чем вы занимались до моего прихода? — спросила она.

Я кончиком пинцета указал на два лепестка.

— Подбираю размер. Если оставлю нынешний — камень потеряется. Сниму слишком много — бутон станет плоским.

Жозефина склонилась над оправой. Аврильон тоже подошла посмотреть.

Следующие несколько минут мы обсуждали украшение. Хозяйка Мальмезона предложила чуть развернуть один лепесток, вспомнила похожий цветок из своей оранжереи и отправила камеристку за живым образцом.

Странно как-то. В двух ладонях от моей руки лежал пасквиль о мрачном гении, годами ковавшем войну для русского царя. А этот «гений» сидел перед Жозефиной и подгибал золотой лепесток на крохотную долю линии, стараясь добиться правильного соотношения с сердцевиной.

Жозефина взяла брошюру.

— Распорядиться, чтобы вам больше такого не приносили?

— Оставьте. Иногда они меня смешат, а это развлекает.

— Вчера вы числились изобретателем.

— О, а нынче повысили до военного инженера.

— Завтра, чего доброго, сделают князем.

Я шутливо округлил глаза. Жозефина рассмеялась и передала памфлет Аврильон. После этого раздражение немного отпустило.

У дверей хозяйка обернулась, будто хотела что-то сказать, но отвернулась и вышла. Через минуту их шаги стихли в галерее. Пасквиль дамы забрали.

Я придвинул заготовку, взял тонкий штихель, снял лишний металл и снова посадил ограненный камень в гнездо.

Вот теперь хорошо. Золотой цветок жаждал моей руки. С ним хотя бы все было честно: ошибся на волос — так сразу видишь где именно.

Шумиха вокруг ордена заставила внимательнее слушать разговоры в салоне Мальмезона, особенно дипломатов и посланцев германских княжеств. За последние месяцы бесконечные рассказы о полках, пополнениях, потерях и дорогах успели набить оскомину, но теперь разговоры изменились. Все чаще речь заходила о том, что случится после войны.

Особенно интересно было слушать одного австрийца, успевшего послужить при нескольких европейских миссиях. Бонапарта он не выгораживал и о грядущем мире рассуждал нейтрально по-дипломатически.

Пока я складывал цепочку «разгром Великой армии — русский марш на запад — конец войны», он смотрел дальше: кто станет распоряжаться в Германии после ухода французов?

— Французский диктат долго сковывал германские дворы, — говорил он Жозефине. — Сбросить ярмо желают многие и каждый государь спросит, что придет следом.

— Вы имеете в виду Россию? — уточнила она.

— Любую державу, способную привести за собой большую армию.

Фраза запомнилась. Через пару дней похожий разговор завел эмиссар одного из мелких германских княжеств. Он ругал наполеоновские порядки со знанием предмета: поборы, рекрутские наборы, произвол французских префектов. Послушать первые десять минут — готовый сторонник Петербурга.

Стоило заговорить о русских войсках, и пыла поубавилось.

— Ваш император избавил бы нас от французов, за что многие будут ему искренне благодарны, только кто после этого останется у его границ…

Я заметил, что Александр вроде бы не собирается раздавать германские престолы собственной родне.

Эмиссар усмехнулся:

— Наполеон тоже начал не сразу.

Исчерпывающий ответ, я не стал спорить. Человек боялся вполне конкретной вещи, и уверения русского пленного штабс-капитана не могли его успокоить.

С каждым вечером таких разговоров становилось больше. Одни следили за колебаниями прусского короля, другие надеялись на посредничество Вены, третьи рассуждали о будущем германских земель.

Парижские памфлеты попали в благодатную почву. После наградного рескрипта журналисты получили удобнейший довод: русский царь лично пожаловал орден офицеру, которого во Франции успели превратить в символ жестокой войны.

Венский атташе однажды почти произвел меня в создатели новой армейской доктрины. Саксонский барон подозревал за моей деятельностью тайный замысел Петербурга. Баварский господин пошел дальше всех и, судя по разговору, вообще представлял Саламандру чем-то вроде особого учреждения с собственными писарями, складами и печатями.

Я поленился его разубеждать.

Замысел французов прояснился одним вечером после ужина. Тот самый австриец рассуждал о шатком положении Берлина, когда кто-то из гостей упрекнул Фридриха Вильгельма в медлительности.

Дипломат возразил:

— Король сполна познал цену французской дружбы, оттого дважды взвесит последствия, прежде чем принять новую опеку.

— Александр все-таки другой человек, — сказала Жозефина.

— Разумеется, Ваше Величество. Государям, к сожалению, приходится считать еще и штыки.

Жозефина промолчала.

Австриец продолжил тише. В Вене желали ослабить Францию, вернуть германским князьям самостоятельность и наконец закончить войну. При этом видеть казачьи пики главным доводом в немецких делах там тоже не стремились. Один могущественный император уже десять лет объяснял Европе, как ей жить. Поэтому обзавестись новым учителем им не очень-то хотелось.

После полуночи гости разъехались. Жозефина знаком попросила меня задержаться. Аврильон накинула хозяйке на плечи тонкую шаль и отошла в сторону. Жозефина некоторое время смотрела в темноту за окном, потом повернулась ко мне:

— Порой вы приводите меня в бешенство, Григорий.

Начало вышло неожиданное.

— Сегодня за мной вроде бы не числилось каких-дибо прегрешений.

— Именно поэтому. Вы весь вечер слушаете разговоры о России, Бонапарте, вашем Отряде с таким лицом, словно обсуждают урожай яблок, после чего уходите к своим камням. Иногда это даже восхищает. Потом я вспоминаю, что ваши стрелки убивают французских солдат, и снова сержусь.

Никогда не пойму женщин. Чего ей надо?

— Вы мне глубоко симпатичны, временами до досады. Затем приходят известия с востока, и мне кажется, что я обязана вас ненавидеть. Утром беру в руки вашу работу, спускаюсь сюда, вижу вас за верстаком — злость куда-то девается.

На язык просилась колкость, но я сдержался. Жозефина, кажется, это заметила.

— Вот видите. Даже сейчас. Удержались от ответа. А я уверена, что он у вас готов.

— Вы говорите серьезно, Ваше Величество.

— Надо же, заметили.

Она несколько секунд разглядывала меня.

— Объясните одну вещь. Почему вы так держитесь за Россию?

Вот уж не ожидал такого вопроса. Радовало только, что вызова в вопросе не было.

— А за что прикажете держаться?

— За собственную жизнь. В Париже вам дадут заказы, мастерскую, лучших подмастерьев, любые камни и металлы. Ваш ювелирный дом в Париже мог бы греметь на всю Европу. Вашего таланта хватит, чтобы через год о вас говорил весь мир. При этом вы сами постоянно браните русские дороги, чиновников, мастерские. Я слышала достаточно.

— И еще услышите.

Я хмыкнул.

— Тогда зачем возвращаться?

Я провел большим пальцем по краю стола. Отделаться шуткой? Жозефина заслужила правду. Я не знаю ее мотивов, но она имеет право знать правду.

— Свое ремесло я костерю едва ли реже. Оно сожрало у меня столько сил, что хватило бы на несколько жизней. Я пропускал обеды, срывал встречи, по ночам сидел над оправой, на которую заказчик потом даже пять секунд не посмотрит. Разумный человек давно занялся бы чем-нибудь доходнее.

— И все же вы остались мастером.

— В том и беда. Россию я знаю слишком хорошо. Дороги там душу вытрясут, чиновники вызывают желание кнутом их отходить, а хорошую мастерскую приходится собирать годами. Зато там мои люди и мои дела. Там мой верстак, мои люди. Я попал сюда пленником и при первой возможности отправлюсь домой. Парижские удобства тут мало что меняют.

Жозефина чуть склонила голову.

— Потому что это ваша земля?

— Звучит торжественно. Я бы сказал — пафосно.

На ее губах появилась мягкая улыбка.

— Возможно.

Пришлось признать:

— Да, пожалуй.

Жозефина провела пальцем по саламандре, который я ей делал.

— Франция способна дать вам гораздо больше.

— Верю.

— И вы все равно сбежите при первой возможности?

— Непременно.

Она опустила взгляд.

— Для вас Наполеон — неприятель. У меня все запутаннее. Франция вам чужая, хотя здесь ценят ваш дар. У меня другой Франции нет.

Она по-прежнему любила человека, с которым давно рассталась, боялась за страну, терпевшую поражение.

Жозефина встретила мой взгляд.

— Я знаю вас таким, каким газеты никогда не увидят. Видела, как вы сердитесь из-за плохо посаженного камня, как радуетесь удачной оправе, как спорите с лепестком в золотом цветке. Поэтому все эти рассказы о чудовище Саламандре кажутся мне смешными. В Вене, Берлине, Дрездене видят другое, имя из реляций, Отряд, рейды, царский орден. И если порой даже мне становится страшно от рассказов о ваших людях, представьте чужие дворы.

Да уж, и не возразишь. Французские дипломаты нащупали слабое место. Старые страхи германских князей сочетались с русскими победами и моей фамилией.

Жозефина поднялась, я встал вместе с ней.

— Сегодня один господин сказал вещь, которая раньше показалась бы мне оскорбительной по отношению к нашим погибшим солдатам. Теперь я сама иногда об этом думаю.

— О чем?

У двери она остановилась.

— Если Александр станет слишком могуществен, европейские дворы могут предпочесть ослабленного Наполеона всесильной России.

После ее ухода я еще долго смотрел в закрытую дверь гостиной.

Жозефина знала меня и понимала тех, кого пугала победная русская армия.

Через несколько дней салон Мальмезона принес очередную настолько нелепую новость, что я сперва решил, будто кто-то решил поупражняться в остроумии.

За вечерним чаем собрались несколько дипломатических чиновников, отставные французские офицеры и немецкий барон, представлявший одно из германских княжеств. Он часто бывал в Париже, и его речи о Бонапарте я слышал не раз. Наполеоновских обид немец не забыл.

Сенсацию привез чиновник из столичного ведомства.

Ссылаясь на депеши из Лондона, он заговорил о возможном дипломатическом демарше. Якобы британский кабинет рассматривает совсем уж дивный вариант: если Александр поведет войска дальше в Германию, Лондон может договориться с Бонапартом и сообща умерить аппетиты Петербурга.

В комнате стало тихо.

Чиновник сохранял совершенно серьезное лицо.

Бред. Лондон годами вливал золото в антинаполеоновские коалиции, топил французские эскадры и держал армию в Испании. В моей истории британцы довели войну до падения Империи. Решить теперь, посреди кампании, что Бонапарт внезапно годится в друзья против России, мог разве что очень талантливый парижский сочинитель.

Отмахнуться от истории помешал барон.

— Касательно союза с Бонапартом я бы выводов не делал, — заметил он. — В Лондоне достаточно джентльменов, которые отправили бы Наполеона на край света уже завтра. Восторга от казачьих разъездов на Рейне эти же господа, полагаю, тоже не испытывают.

Разумно. Британия вполне могла продолжать войну с Парижем и одновременно требовать от Александра гарантий. Для подобного торга брататься с Наполеоном совершенно незачем.

Жозефина поймала мой взгляд.

— Считаете это вздором?

— Союз Лондона с Парижем — вздор. Опасения насчет русской армии вполне возможны.

— Тогда прочтите источник.

По ее знаку Аврильон принесла вечернюю почту и нашла французскую выписку из свежей лондонской статьи.

Я подвинул канделябр, лондонский публицист писал совсем о другом. Автор рассуждал о будущем германских земель после крушения французского господства, вспоминал европейский баланс сил и выражал тревогу по поводу быстрого продвижения огромной русской армии к центру континента.

Вот и вся сенсация. Я вернул лист Жозефине.

— Из обычной газетной статьи парижане уже успели изготовить англо-французский союз?

Чиновник развел руками, улыбнулся и оставил тему.

От автора: Напомню, что это заключительный том.

Поэтому не забывайте кормить музу автора, нажимая на такой значок: ❤