Весной 1832 года, за несколько лет до моей поездки к Федору Кузьмичу, в Дом приехал молодой Якунчиков. Иван проводил его ко мне и положил на стол два письма.

Первое написала Татьяна. Во втором подтверждали последнюю волю Лукьяна Прохоровича: после учебы внуку надо было поработать у Саламандры. Старый купец успел поговорить об этом со мной заранее, а теперь его просьбу передавали на бумаге.

Я прочел оба листа, поднялся и протянул гостю руку.

— Здравствуй, Григорий. Садись поближе.

Ему было около двадцати. Прежде он приезжал со старшими, теперь сам объяснял, зачем прибыл, и от усердия порой торопился.

Татьяна просила требовать с сына и приучать его отвечать за собственные решения. О здоровье своем написала коротко, зато сообщила, что вскоре тоже будет в Петербурге.

— Матушка рассчитывает приехать через месяц, — пояснил Гриша. — Хотела проводить меня сама, да задержали дела.

Лукьян Прохорович приучал его разбирать счета. Однажды велел объяснить, почему торговля с большой выручкой принесла убыток. Гриша целый вечер искал ошибку в сложении.

— А дело было в перевозке. Я принял прошлогоднюю цену.

Я принял его помощником с ежемесячным жалованьем и освободил стол рядом с моим.

В мастерских я представил его Прошке. Тот показал текущие заказы и объяснил, какие сроки уже обещаны покупателям. Грише нужно было понять, сколько рук и времени требуется на каждую вещь, прежде чем учиться распоряжаться заказами.

Возле незаконченного браслета он задержался. Долго рассматривал выложенные на бумаге камни, потом спросил, почему один отложили в сторону.

— При вечернем освещении слишком отличается от остальных, — объяснил Прошка. — Подберем другой.

— А отдельно он красивее.

Я посмотрел на камень еще раз. Оттенок действительно был хорош; для другого украшения я бы охотно его оставил. Юноша заметил мою улыбку и смутился, решив, что сказал глупость.

— Здесь вы правы, — сказал я. — У каждого заказа свои требования.

В воскресенье Элен позвала его к обеду. Елена с Анатолием помнили Гришу по редким встречам, когда Якунчиков приезжал с внуком. Моим было около семнадцати; они расспрашивали об учебе, советовались, какие книги выписать. За чаем Гриша уже сидел над Анатолиевым чертежом, подсчитывая стоимость изготовления.

Первое самостоятельное поручение Якунчиков получил через несколько недель. Нам нужны были доски для футляров и ящиков с приборами. Закупку для нескольких мастерских прежде вели раздельно, Гриша предложил соединить заказы и договориться о цене на всю партию.

Я дал сведения о расходе и остатках, назвал поставщика. Через три дня Гриша принес расчет стоимости леса, перевозки и разгрузки.

Цена получилась хорошая. Поставщик соглашался придержать отобранный материал до отправки и доставить все одним обозом к концу месяца. По общему остатку запасов до того времени хватало.

Я просмотрел цифры и одобрил покупку.

Через неделю Прошка зашел спросить, где обещанные доски для нового заказа. Футляры понадобились раньше, и начинать работу надо уже завтра.

Мы позвали Гришу.

Часть учтенных им досок уже отобрали под другие изделия. Из остальных короткие детали еще выходили, а на длинные стенки новых футляров материала недоставало.

Я положил рядом ведомость остатков и перечень заказов. Сложение было верным. Для обещанного срока этого оказалось мало.

Гриша стоял, опустив глаза на бумаги.

— Я решил, что раз общий расход сходится…

— Я тоже согласился с расчетом, — ответил я. — Давай выясним, что можно привезти раньше.

Прошка назвал нужные размеры и количество. Мы записали их, после чего отправились к поставщику.

Лес уже отобрали, однако подводы поставщик нанял на согласованный день. Для ранней отправки надо искать другие и оплачивать отдельную погрузку. Гриша сначала предложил отвезти нужное нашими людьми. Приказчик назвал расстояние, количество лошадей и срок возвращения; юноша пересчитал расходы и отказался от своего предложения.

Я сидел рядом, пока они договаривались. Помог добиться уступки по оплате погрузки. Гриша сам согласовал частичную поставку и записал условия приемки.

В мастерскую доски привезли на день позднее желаемого. Прошка переставил две работы, чтобы люди занялись тем, для чего все было готово. Заказ удалось выдать вовремя, хотя ожидаемую экономию почти целиком потратили на лишнюю перевозку.

Окончательный расчет мы разбирали вдвоем. Я предложил сохранить оба листа, первоначальный и исправленный. Гриша вложил их в тетрадь с дедовыми замечаниями.

После этого он стал чаще заходить к мастерам. Однажды я сам спросил у него, сколько материала действительно свободно на складе, и он ответил, уточнив, для какой работы мне нужно.

Я считал себя обязанным выполнить последнюю волю его деда, поэтому уделял ему должное внимание, да и смышлёный он оказался.

Татьяна приехала в конце месяца.

Я ждал ее в гостиной и поднялся, когда она вошла. Она остановилась у двери, улыбнулась, а я вдруг вспомнил совсем другой голос, другую одежду и имя Лукьян, на которое когда-то отзывался этот человек.

— Здравствуй, — сказала она.

Я подошел, взял ее руки. Она посмотрела мне в лицо, затем отвела глаза и тихо рассмеялась.

— По дороге столько собиралась сказать.

— Садись. У нас есть время.

Я заметил морщинки возле ее глаз. Хотелось расспросить о прожитых годах, однако я все медлил. Как-то так сложилось, что мы редко общались, а если виделись, то всегда рядом был кто-то, поэтому это наша первая встреча вот так, наедине.

Мы начали с простого. Она рассказала о доме, о последних месяцах отца, о том, как он распоряжался делами почти до конца. Когда заговорила о нем, я с грустью вспоминал, как этот человек помогал мне в моей московской жизни, приютил, помог.

Татьяна улыбнулась и вытерла уголок глаза.

— Он радовался за тебя. Только говорил об этом по-своему.

Я рассказал о Грише, в том числе о покупке леса. Она слушала внимательно и спросила, как он перенес неудачу.

— Исправлял. Вчера я застал его на складе с меркой.

— Дома он долго бы переживал.

Она попросила показать, где сын работает. Мы поднялись ко мне. Гриша как раз переписывал условия следующей поставки; увидев мать, встал и отложил авторучку.

Татьяна обняла его, поправила плечо сюртука. Потом взглянула на два соседних стола.

— Устроился?

Он показал свою тетрадь, рассказал о поездках. Я добавил подробность, которую он пропустил, и мы оба одновременно потянулись за нужным листом.

Татьяна замолчала. Я решил, что она устала, предложил спуститься к чаю. Она согласилась и задержала мою руку, когда Гриша отвернулся убрать бумаги.

— Спасибо, что принял его.

— Я обещал твоему отцу. Да и нам с ним хорошо работается.

Она посмотрела на меня, собираясь что-то сказать, затем только крепче пожала пальцы.

За чаем Элен расспрашивала ее о дороге. Анатолий напомнил Грише о чертеже, Елена принесла выписанный ими список книг. Татьяна смотрела на своего сына и моих детей с какой-то грустью. Да и Элен как-то странно поглядывала на Татьяну, будто ожидая, что та что-то сообщит.

Возвращаясь в дом, я спросил юношу, поедет ли он завтра со мной на приемку.

— Поеду. Только сначала надо закончить письмо поставщику.

Я предложил посмотреть его вместе. Он поднялся за тетрадью, а я задержался в передней. Потом вернулся в кабинет и придвинул второе кресло.

Гриша далеко не сразу перестал спрашивать, удобно ли ему приехать к обеду. Первое время присылал записки, предупреждал через Ивана, а однажды явился с таким виноватым видом, что Элен решила: на заводе случилось несчастье.

Оказалось, он приехал раньше назначенного часа.

— Тогда успеешь умыться, — сказала она и позвала его в дом.

Весной 1834 года мне было сорок четыре, Елена с Анатолием строили собственные планы, а Гриша все чаще уезжал на заводы Якунчиковых. К столу рядом с моим теперь садился на несколько дней: привозил вопросы, разбирался, отправлялся обратно. Я теперь понял зачем купец Якунчиков так хотел, чтобы его внук работал у меня — он помог разгрузить и меня, и Варвару. И все больше делился с ним производственными хитростями, Толя же не очень любил рутину, от которой сходил с ума Гриша.

Однажды я предложил оставить ему комнату, чтобы после поздних разговоров он мог ночевать у нас. Элен посмотрела на меня с удивлением.

— Комната давно готова. Анисья велела положить туда его вещи еще в прошлый приезд.

Я узнал об этом последним.

После ужина Гриша задерживался с Анатолием. Они приносили чертежи, спорили о размерах, потом уходили смотреть какую-нибудь деталь в мастерской. Елена первое время сердилась, что оба пропадают, а затем стала давать им поручения. Ей требовались ящики для медицинских принадлежностей, удобная укладка, полки определенной высоты. Кое-что она придумывала вместе с матерью.

Гриша выслушивал Анатолия. Тот сразу начинал объяснять, как все устроить, а Якунчиков сперва выяснял, кто будет пользоваться вещью и куда ее поставят.

Я слышал знакомые вопросы и радовался, что поездки со мной пошли ему на пользу.

На заводах его еще помнили мальчиком. Он жаловался редко, привозил переписку и спрашивал совета.

В один из приездов мы засиделись над договором до позднего вечера. Управляющий обещал покупателю срок, который мастера считали слишком коротким. Гриша велел пересчитать работу и получил два ответа, настолько разных, что приехал со всеми бумагами ко мне.

Мы разобрали записи. Выяснили, где считали готовые изделия, а где только начатые, кого из работников записали сразу на два заказа. Уезжая, он забрал расчеты и оставил у меня копию.

Через две недели сообщил: с покупателем договорился о сдаче частями. Управляющему поручил согласовывать сроки с мастером.

Я прочел письмо Элен. Она спросила, когда он вернется.

— Пишет, что к концу месяца.

— Напомни, что мы его ждем.

Потом подумала и попросила дать ей лист: хотела приписать несколько слов сама.

Когда Гриша приехал, Элен встретила его в передней. Он успел поклониться и начал рассказывать о дороге, а она взяла его за рукав и подвела ближе к свету.

— Ты похудел.

— В дороге плохо кормили.

— Сейчас накроют.

Она сказала это таким голосом, что мне захотелось тоже оправдаться за пропущенный обед.

Гриша посмотрел на меня, мы оба улыбнулись. Элен перевела взгляд с него на меня, затем поправила ему отогнувшийся воротник и отпустила.

За столом она сама подвинула к нему блюдо. Помнила, что он любит, спрашивала, тепло ли в комнате, где он ночует на заводе.

Я думал, что дело в Татьяне. Они переписывались, и мать могла просить Элен позаботиться о сыне, пока он в Петербурге.

После ужина я показал Якунчикову брошь, которую принесли для переделки. Хотелось понять, можно ли сохранить прежнюю оправу. Гриша в ювелирную работу руками почти не вмешивался, зато смотреть любил и порой замечал удачное решение раньше меня.

Я дал ему лупу. Он повернул брошь к лампе, прикрыл ладонью лишний свет и чуть наклонил голову.

Элен остановилась возле кресла.

— Что-то нужно? — спросил я.

— Я хотела узнать, будете ли еще чай.

Гриша вернул мне украшение. Элен следила за его рукой, потом посмотрела на мою, когда я взял брошь тем же захватом.

— Будем, — ответил я. — Только сначала посмотри сама. Помнишь эту вещь?

Она села рядом, однако о броши расспрашивала мало. Больше интересовалась, что пишет Татьяна и давно ли Гриша был дома.

Он рассказал о матери. По его словам, она собиралась приехать летом, если удастся закончить дела. Элен предложила заранее приготовить для нее комнату.

— Пусть поживет у нас. Передай, что я прошу.

Позже я спросил жену, часто ли они переписываются.

— В последнее время, да.

Она убирала в шкатулку серьги, снятые перед сном. Одну положила сразу, вторую задержала в пальцах.

— Сколько Грише было, когда Лукьян Прохорович впервые привез его к нам?

Я попробовал вспомнить и назвал приблизительный возраст. Элен уточнила год. Я пожал плечами: можно было поискать старые записи о приездах.

— Если тебе нужно, завтра посмотрю.

Она закрыла шкатулку.

— Потом. Я просто вспомнила его маленьким.

Я и сам часто вспоминал, как быстро выросли наши дети и их знакомые.

Летом мы устроили обед в саду. Варвара приехала с Александром, своим сыном и моим крестником. Он только вернулся с гранильного предприятия и привез образцы, которые надеялся показать мне до еды.

Элен увидела коробку и велела убрать ее на подоконник.

Александр послушался, а Гриша, уже наученный, даже не стал доставать бумаги из кармана.

На десерт подали пирог. Элен разрезала его и положила первый кусок Грише.

— Опять ему лучший, — заметил Анатолий.

В его голосе слышалась улыбка. Гриша предложил поменяться тарелками, однако Анатолий засмеялся и просил отрезать ему побольше.

Элен улыбнулась вместе со всеми. Я заметил только, что руку с лопаткой она не сразу опустила.

К осени у Гриши появилось столько собственных дел, что он стал приезжать реже. От него поступали письма управляющим, предложения по совместным закупкам, просьбы взглянуть на расчет. Я отвечал, а однажды сам послал ему вопрос о перевозке: он успел договориться там, где мои люди только начали переговоры.

В ответ получил условия и приписку, что место для нашего груза уже оставили.

В тот приезд я встретил его у кабинета и поблагодарил. Он отмахнулся: перевозка была общей, уменьшить расходы оказалось выгодно обоим.

Мы говорили до темноты. Когда Элен пришла звать нас ужинать, Гриша уже собирался домой.

— Завтра рано вставать, — объяснил он.

Она спросила, во сколько нужно выехать, и сразу предложила разбудить его здесь. Иван приготовит экипаж, позавтракать можно раньше остальных.

Гриша посмотрел на меня. Я сказал, что утром тоже собираюсь в город и мы поедем вместе.

Он остался.

За ужином Элен заметила чернильное пятно у него на манжете. Попросила оставить рубашку Анисье и велела достать чистую из шкафа в его комнате. Гриша удивился, что там еще лежит белье.

— Конечно, лежит, — ответила она.

Я смотрел, как он ест, рассказывает о дороге, обращается то ко мне, то к Элен, и вдруг понял, что давно перестал считать его гостем.

Перед сном жена напомнила, чтобы я взял в дорогу теплый шарф. Потом достала второй.

— Этот Грише. У него тонкий.

Я положил оба возле перчаток.

Элен стояла в дверях. Проводила нас до крыльца, поцеловала меня, затем обняла Гришу. Он на мгновение растерялся, а потом ответил на объятие.

В экипаже мы сначала молчали. Уже за воротами он спросил, успеем ли вернуться к вечернему чаю. Я прикинул дорогу и сказал, что постараемся.

Татьяна приехала через неделю после отъезда Гриши. Элен получила от нее короткую записку и велела приготовить комнату. Я рассчитывал, что она погостит несколько дней, сын успеет вернуться с заводов и мы соберемся все вместе.

В переднюю она вошла с дорожной сумкой в руках. Отдала ее Ивану, поздоровалась с Элен, затем посмотрела на меня.

— Мне нужно с тобой поговорить.

Я предложил пройти в гостиную. Жена задержалась у Анисьи, а Татьяна, едва мы остались вдвоем, достала конверт.

— Сначала прочти. Я написала, потому что вслух все время говорю не то.

— Что случилось?

— Прочти, Григорий. Я подожду.

Мне передавали письма с дурными известиями, с просьбами, от которых зависела чужая жизнь. Я давно привык сначала раскрывать конверт и лишь потом расспрашивать. Сейчас стоял перед ней, держа его обеими руками, и почему-то медлил.

Татьяна села. Я ушел в кабинет.

«Гриша — твой сын».

Я прочел эту строку и посмотрел на соседний стол. Там оставалась его тетрадь; он просил приберечь ее до следующего приезда. На краю лежала линейка, которую я дал ему несколько месяцев назад.

Руки дрожали. В грудной клетке бешено забилось сердце. Я вернулся к письму.

Татьяна рассказывала про московский дом, напоминала о вечере, когда сама принесла мне чай. Объясняла, что подмешала в него средство, от которого я почти ничего потом не помнил. Она знала, что делает. Пришла ко мне в постель, воспользовавшись моим состоянием.

Я положил лист на стол. Рука осталась сверху.

Вспомнилась чашка, какие-то обрывки разговора. Я ведь считал, что просто перенес дурное самочувствие, и никогда не думал об этом вечере. Теперь она сообщала, как все было, и просила прощения.

Я дочитал до рождения мальчика. Сверил даты, хотя уже понимал, что они сойдутся. Она дала ему мое имя. В какой-то момент мне стало тяжело читать чисто физически, оказалось, это увлажнились глаза.

Дальше шел рассказ о его младенчестве. Гриша однажды сильно заболел, она носила его на руках, под утро села прямо на пол возле постели, потому что боялась уснуть в кресле и выронить сына.

Я читал эти строки, а перед глазами видел свою спальню и Элен с маленькой Еленой. Помнил, как забирал у жены ребенка, уговаривал ее прилечь, сам ходил по комнате, пока дочь устраивалась у плеча. Анатолий хватал меня за палец с таким старанием, что я всякий раз улыбался.

У меня был еще один сын, которого я мог так же держать на руках.

Я перечитал дату его рождения. Вспомнил, чем занимался тогда, куда ездил, кому писал. До Москвы можно было добраться. Мне достаточно было узнать.

Поднявшись, я задел коленом край стола. Потер ушибленное место и вдруг рассердился на себя за это движение: стою, разглядываю мебель, а она рядом.

Я дочитал письмо до конца и вернулся в гостиную.

Татьяна встала мне навстречу.

— Это правда?

Она ответила сразу:

— Да.

— Ты уверена?

— Григорий, другого отца у него быть не могло.

Я взглянул на лист, хотя искать там больше было нечего.

— Почему ты молчала?

Она начала объяснять, чего боялась тогда, в Москве. Отца, огласки, того, что ей ка-то надо было назвать собственный поступок. Говорила торопливо, порой повторяла уже сказанное.

Я дождался, пока она остановится.

— Я сейчас спрашиваю о том, что было потом. Когда он родился.

Татьяна сжала пальцы на коленях.

— Я думала, ты возненавидишь меня.

— За то, что ты сделала со мной?

Она опустила голову.

— Да.

Я отошел на несколько шагов. Хотелось открыть окно, вдохнуть холодного воздуха, хотя в комнате было прохладно.

— Ты подмешала мне что-то в чай, пришла ночью, а потом решила, что и о ребенке мне знать незачем.

— Я хотела сказать.

— Сказать ты могла. Но ты решила ждать.

Она вздрогнула. Я услышал, как громко произнес последние слова, и попытался взять себя в руки.

— Ладно, ты испугалась. Потом прошел месяц, за ним еще один. Он рос, Татьяна. Каждый день рос, а ты продолжала молчать.

У нее задрожали губы. Она достала платок, долго разворачивала его.

— Когда началась война, я боялась, что он останется без отца.

Я посмотрел на нее.

В письме было и это: умерший брат, имя Лукьяна, дорога вслед за мной. Только прочитать оказалось легче, чем услышать сейчас от нее самой.

— Поэтому ты пошла?

— Я хотела, чтобы ты вернулся. Думала, смогу помочь, если буду рядом. Дома я только ждала бы известий.

Она говорила о людях, с которыми оставила ребенка, о сборах, о том, как решилась воспользоваться именем брата. Я помнил ее на войне. Помнил помощь и опасность, которой она подвергалась. Мне случалось мысленно благодарить ее за то, что она сделала.

Сейчас я стоял перед ней и чувствовал, как от злости начинают дрожать руки.

— Ты пошла на войну, чтобы сохранить ему отца. Почему же потом мне ничего не сказала?

Татьяна закрыла лицо платком.

Я подождал. Она пыталась ответить, сбивалась, снова вытирала глаза. Я видел ее слезы и понимал, что ей больно. От этого моя ярость никуда не уходила.

— Мы вернулись, — продолжил я. — Ты знала, что я жив. Знала, где меня найти. Я женился, у меня родились дети. Ты видела их, спрашивала, как они растут. И всякий раз знала, что у меня есть еще один ребенок.

— Тогда уже пришлось бы объяснять все.

— Так объяснила бы!

Она отшатнулась, а я замолчал. В коридоре кто-то остановился возле двери, затем пошел дальше.

Я прижал ладонь ко лбу. Хотел говорить спокойно, чтобы услышать ответ, а сам почти кричал.

— Я бы приехал к нему, — сказал я. — Пусть бы с тобой мы поссорились. Пусть бы я долго на тебя злился. К нему я бы приехал.

— Я знаю. Теперь знаю…

— Теперь?

Татьяна подняла глаза.

— Я и тогда понимала. Только каждый раз думала, что позднее скажу.

Это оказалось хуже всех прежних объяснений. Она допускала, что я захочу видеть сына, и все равно выбирала молчание.

Я посмотрел на ее руки. На безымянном пальце было знакомое кольцо; я прежде замечал его на встречах, расспрашивал о посадке, обещал поправить, если станет тесно. Мы спокойно говорили об украшениях, о здоровье, о делах.

— Ты стояла возле наших столов, — произнес я. — Просила позаботиться о нем. Я рассказывал, как он ошибся с закупкой, а ты слушала.

— Даже тогда я думала, что мне надо сказать.

— И уехала.

Она ответила едва слышно:

— Да.

Я прошел к креслу и оперся о спинку. Вспомнил, как Гриша приехал после учебы, как держал шляпу, как я объяснял ему условия работы. Я принимал чужого юношу, которому обещал помочь по просьбе старого купца.

— Твой отец знал?

— Догадывался. Я ему не призналась.

— Он спрашивал?

— Спрашивал. Позднее стал говорить, что Грише нужно учиться у тебя. Когда я пыталась отложить поездку, рассердился. Сказал, чтобы хоть этого я сына не лишала.

Я закрыл глаза.

Лукьян Прохорович пришел ко мне сам, добился обещания, повторил просьбу в завещании. Теперь я пытался вспомнить его лицо во время того разговора и понять, что именно он знал. Спросить уже было некого.

— Гриша знал?

— Нет.

Я выдохнул и вдруг спросил:

— Какое у него было первое слово?

Татьяна растерялась.

— Что?

— Он ведь начинал говорить. Что он сказал первым? Ты помнишь?

Она ответила, что он звал ее, долго путал звуки, сердился, когда взрослые понимали его неправильно. Однажды принес ей башмак и пытался объяснить, что хочет идти гулять. Она стала рассказывать подробнее, и я поднял руку.

Больше слушать я не мог.

Я помнил первый шаг Анатолия. Сын отпустил кресло и пошел ко мне, а я сидел на полу и боялся спугнуть его радостным возгласом. У Гриши тоже был такой день. Его кто-то поймал, обнял, похвалил. Я мог быть там.

— Мне этого уже никто не вернет, — сказал я.

Татьяна плакала. Я хотел, чтобы она поняла именно это, и потому повторил:

— Он взрослый. Ты слышишь? Я узнал, когда он уже взрослый.

Она подошла на шаг и остановилась.

— Прости меня.

Я посмотрел на нее. Столько лет мы знали друг друга, столько пережили. Я еще мог вспомнить, с какой радостью встречал ее прежде, однако сейчас хотелось выйти, пока снова не начал кричать.

— Сегодня я на это не способен.

— Мне уехать?

— Останься. Но мне надо побыть одному.

Я вернулся в кабинет и закрыл дверь.

На Гришином столе ничего не изменилось. Я раскрыл тетрадь, прочел приписку возле расчета. Узнал собственную поправку на полях.

Мы сидели здесь, он спрашивал, я объяснял. Потом он уехал, прислал письмо, в котором рассказывал об удачной сделке. Я носил его с собой до вечера, чтобы показать Элен.

Вспомнилось, как ждал его после дороги. Как раздражался, если он приезжал уставшим и сразу садился за бумаги. Как сам приглашал остаться, придумывая еще одно дело, которое удобнее обсудить утром.

Я любил его уже тогда. Просто называл это иначе и думал, что привязался к способному молодому человеку, которому помог начать работу.

От этой мысли стало больно. Нам было хорошо вместе. Татьяна могла дать нам столько же лет до первого договора, до заводов, до его взрослой самостоятельности.

Я сел, положил письмо на стол и долго смотрел на первые строки.

Элен вошла тихо. Подошла, коснулась моего плеча.

— Григорий?

Я поднял лист.

— Гриша — мой сын.

Она посмотрела на меня, и на ее лице появилась теплая улыбка.

Я растерялся. А потом понял.

— Ты догадывалась.

— Да.

— А я вот только прочел.

Я ткнул пальцем в письмо, нашел нужную строку.

— Она знала все это время. Здесь даты, она сама написала…

Элен мягко отвела мою руку с листом в сторону.

— Гриша…

Она села рядом, повернувшись ко мне.

— Как давно ты начала подозревать?

— Сначала просто замечала сходство. Потом начала думать о Татьяне, о том, как она смотрела на вас. Уверенности у меня не было.

— Почему ты ничего не сказала?

Улыбка исчезла. Элен ответила после паузы:

— Я могла ошибиться. Он много времени проводил с тобой, перенимал привычки. Мне нужно было больше, чем просто собственное впечатление, чтобы прийти к тебе с таким разговором.

Я вспомнил ее вопросы о возрасте, о приездах старого Якунчикова. Она складывала то, мимо чего я проходил, находя самое простое объяснение.

— А комнату ты ему приготовила поэтому?

— Комнату я приготовила, потому что хотела видеть его у нас. Мне было хорошо, когда он приезжал. Тебе тоже.

Я молча смотрел на письмо. Элен положила ладонь поверх моей руки.

— Что сказала Татьяна?

Я рассказал о Москве. Жена слушала молча. Когда дошел до чая, ее пальцы напряглись, а потом она убрала руку и выпрямилась.

— Это она тебе сказала?

Я снова указал на лист.

Элен отвернулась к окну. Я дал ей время, затем рассказал о ребенке и о войне.

— Она боялась оставить его без отца, — повторил я. — Поэтому пошла за мной. А потом вернулась и все равно промолчала.

Жена посмотрела на меня. В ее лице больше не было прежней мягкой радости.

— Я этого не знала, Григорий.

Я поднялся, прошел до окна и вернулся.

— Я все время вспоминаю, как росли наши. Елена хватала меня за волосы, когда я поднимал ее. Анатолий засыпал, пока я ходил, а стоило сесть — сразу просыпался. Я жаловался тебе, что у него особый слух на кресло. Помнишь?

— Помню.

— У Гриши тоже все это было. Только я узнаю теперь от нее.

Я ткнул пальцем в письмо еще раз, так сильно, что смял край.

— Она пишет, как он болел. Как носила его ночью. Я бы тоже носил. Мне надо было только сказать.

Элен встала. Обняла меня, прижалась щекой к груди. Я обхватил ее плечи и попытался продолжить, однако смог только выдохнуть.

Я уткнулся лицом в волосы жены.

Письмо я положил на край стола.

За дверью прошли домашние, кто-то негромко спросил, когда подавать ужин. Я подумал о Татьяне в гостевой комнате. Сейчас увидеть ее снова было бы слишком тяжело.

— Я пока не могу с ней говорить, — сказал я.

— Сегодня не нужно.

Элен тоже выглядела уставшей. Мне хотелось спросить, что она думает, однако я понимал, что разом вывалил на нее слишком многое.

Я посмотрел на второй стол.

— Я напишу, чтобы приехал.

Элен согласилась.

Я взял чистый лист. Сначала написал слишком торопливо, зачеркнул половину и отложил. Во второй записке попросил приехать, когда сможет оставить дела, добавил, что мы здоровы и ждем его.

Перечитал и приписал, что разговор важный.

Подпись поставил. Несколько секунд смотрел на нее, затем сложил бумагу и позвал Ивана. Пока ждал его, Элен придвинула кресло ближе и снова взяла меня за руку. Я оставил свою ладонь в ее ладони. Говорить больше не мог.

Гриша приехал к вечеру. Я услышал его голос в передней и вышел навстречу, забыв письмо на открытом столе.

Он снимал пальто, расспрашивая Ивана, дома ли я. Увидев меня, замолчал. Мы пожали друг другу руки, и я сразу почувствовал, какие у него холодные пальцы.

— Дорога тяжелая?

— Обычная. Я выехал, как получил записку.

Гриша попросил сразу пройти в кабинет.

Там он положил дорожную папку на свой стол. Я смотрел, как он садится в знакомое кресло, и медлил.

Он увидел письмо. Заметил почерк.

— Матушка у тебя была?

— Да.

Гриша опустил глаза на листы, потом снова посмотрел на меня.

— Ты мой сын.

Он почти сразу ответил:

— Я знаю.

Я сел и положил письмо перед собой.

— Давно?

— Несколько дней до ее приезда к тебе.

— Откуда?

— Догадался, дед перед смертью намекнул.

Я ждал. Даже сын успел узнать раньше меня. Один я — слепец.

— Ты мог сказать.

— Мог, — согласился он. — Я уже собирался. Только это тайна матери.

Я вдруг понял, что спрашиваю с него за молчание матери, а он-то точно не при делах.

Гриша выдохнул и откинулся на спинку.

— Я хотел прежде всего выяснить, знал ли ты обо мне, — сказал он.

— До приезда твоей матери я ничего не знал.

Он потеребил край рукава.

— Я все равно боялся ехать.

— Чего?

— Что после этого тебе будет трудно меня видеть.

Я подался вперед.

— Гриша, посмотри на меня.

Он поднял глаза.

— Я позвал тебя потому, что хотел увидеть. Сразу, в тот же день. Сел писать, а сам смотрел на твою тетрадь и думал, зачем так надолго отпустил тебя на завод.

Он попытался улыбнуться.

— Ты меня и прежде с трудом отпускал.

— Потому что мне хорошо, когда ты здесь.

Гриша отвел глаза.

— Меня дед вырастил. Матушка тоже. Я даже сейчас…

Он замолчал, подбирая слова. Я понимал что он хотел сказать и оттого мне самому было тяжко. Столько всего упущено…

Он посмотрел на меня, и впервые за весь разговор мы поняли друг друга сразу.

О деде он заговорил бережно. Рассказал, как тот занимался с ним, возил по предприятиям, спрашивал о прочитанных книгах.

— Я благодарен ему, — сказал я. — За тебя.

Гриша потер глаза.

Я хотел расспросить о его детстве, однако опасался, что ему будет больно говорить отцу, что был безотцовщиной.

Он заметил мое замешательство и сам вспомнил, как дед впервые привез его ко мне.

— Ты позволил посмотреть в лупу. Я потом всем говорил, что держал настоящий драгоценный камень.

Я помнил тот приезд плохо.

— Расскажи, — попросил я.

Он рассказал. Как боялся выронить камень, как всю дорогу обратно расспрашивал деда, сколько тот стоит. Я слушал и понемногу узнавал маленького мальчика, который когда-то побывал в моей мастерской.

Когда он закончил, я встал. Гриша тоже поднялся, решил, что мы идем к остальным, и взял папку.

— Оставь пока.

Он положил ее, повернулся ко мне. Я обнял его.

Сначала почувствовал, как он замер, потом он крепко, очень крепко прижался ко мне. Я держал сына и смотрел поверх его плеча на два наших стола. Здесь мы спорили, считали, сердились из-за чужих ошибок. Завтра опять будем сидеть рядом.

Я закрыл глаза, прижимая его к себе.

Гриша отступил первым, вытер лицо ладонью и тихо рассмеялся.

— Я всю дорогу готовил речь.

— Я тоже.

Он спросил, как теперь ко мне обращаться. Я ответил, что можно по-прежнему. Он привык к моему имени. Мы еще посидели. Гриша сказал, что останется Якунчиковым. Я согласился: это было его имя и дело, которым он распоряжался сам.

В гостиную мы вышли вместе. Выяснилось, что Татьяна уже уехала.

Элен поднялась навстречу, и Гриша сам подошел к ней. Она обняла его, погладила по затылку. Я остановился у двери, пока они тихо разговаривали.

Гриша пошел умыться в свою комнату. Разрешения остаться на ночь уже не спрашивал.

Елене и Анатолию я рассказал на следующий день, предварительно согласовав это с Гришей. О московском вечере говорили только в необходимых пределах: подробности принадлежали тем, кого они касались.

Анатолий сразу спросил, где брат. Я указал на кабинет. Он постоял, глядя на меня, затем обнял и ушел туда. Елена задержалась чуть дольше.

— Ты рад?

Я ответил, что очень. Она прижалась щекой к моей щеке и пошла вслед за Анатолием.

За общим ужином Елена сама призналась, что они давно обсуждали сходство.

— С прошлого лета, — уточнил Анатолий. — Сначала в шутку. Потом уже всерьез.

Я посмотрел на Гришу.

— Значит, вчетвером?

— Догадывались, — ответил он. — Знать я стал только после разговора с дедушкой.

Анатолий считал главным доказательством нашу привычку самим переделывать расчет, если дольше объяснять.

Элен улыбнулась, а Гриша опустил голову над тарелкой.

— Что ж, — сказал я, — наблюдательность у вас есть.

— Мы могли ошибиться, — ответила дочь. — Поэтому и молчали.

После ужина Гриша заговорил об отъезде. Ему надо было через два дня вернуться на завод, однако он предложил приехать в следующее воскресенье.

Елена напомнила, что они собирались за город. Анатолий хотел выехать утром, по дороге осмотреть мельницу, о которой давно рассказывал. Гриша сказал, что придется вставать слишком рано ради мельницы.

— Тогда позавтракаем там, — предложил Анатолий.

— У кого? — спросила Елена.

— Возьмем с собой.

Она принялась перечислять, что потребуется на пятерых. Гриша добавил теплую воду и запасную накидку, я заметил, что для такой поездки нужен второй экипаж. Анатолий уверял, что все разместит.

Мы спорили, где остановиться, кого предупредить и сколько займет дорога. Я узнавал в их голосах собственное упрямство, а в доводах Елены — обстоятельность Элен. Несколько раз обращался к одному, пока отвечали двое.

Наконец жена спросила:

— Вы хотя бы решили, кто едет?

Я посмотрел на троих.

— Все.

Гриша перестал вертеть ложечку и положил ее рядом с чашкой.

— Я приеду в субботу, — сказал он. — Выедем вместе.

Я откинулся на спинку кресла. Элен сидела рядом; я нашел под столом ее руку и накрыл своей.