В сентябре 1825 года я собирался провести две недели дома. Прошка обещал принести рисунки нового заказа, дети ждали поездки, которую я откладывал с августа, а Элен уже успела предупредить Ивана, что на ближайшее воскресенье муж принадлежит семье.

Сперанскому я об этом тоже сообщил. Михаил Михайлович улыбнулся и отложил для меня всего три бумаги.

Официальной должности при нем я так и не занял, а советовался со мной канцлер каждую неделю. Мы обсуждали заводы, обучение мастеров, расходы на госпитали. Он присылал проекты новых правил, а я писал на полях, где чиновник не правильно представлял себе устройство фабрики.

В тот день мы засиделись до сумерек. Михаил Михайлович заговорил о южной поездке Государя.

— Часть сведений по портам придется отправлять в Таганрог. Александр Павлович желает ознакомиться с поставками на месте.

Я потер виски.

Да твою ж…

Я пытался вспомнить точное число и никак не мог вспомнить точную дату, когда Александр умер в моей истории. Но Таганрог я точно помнил.

— Вы нездоровы? — спросил Сперанский.

— Я поеду сам. Сведений накопилось достаточно, чтобы докладывать лично. И склады осмотрю.

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Григорий, я еще даже писем вам не показал.

Я потянулся к лежавшей перед ним папке и остановился.

Михаил Михайлович закрыл ее сам.

— Вы хотите быть возле Государя?

— Да. Если позволите, дела по поставкам закончу на юге.

Сперанский рассказал, какие поручения можно соединить с поездкой, обещал написать Александру.

Дома я сообщил Элен за ужином, что собираюсь к Государю. Она выслушала, отодвинула тарелку и задумалась.

Она опустила глаза. Я взял ее руку, и некоторое время мы сидели молча.

— С ним что-то случилось?

— Пока он здоров. Я хочу, чтобы так и осталось.

Элен провела большим пальцем по моим костяшкам.

— Тогда постарайся писать чаще. Я буду ждать писем.

Ночью я лежал рядом с ней и перебирал то немногое, что помнил о Таганроге. Я запомнил легенду о старце и почти ничего из врачебных свидетельств. Как же мало я тогда запомнил.

При этом многое уже произошло иначе. Кульнев навещал нас на своих протезах. Катишь занималась училищами и, кажется, обрела счастье в браке, у нее родилась дочь, в которой она души не чает. Кутузов пережил тот день, которым заканчивалась его жизнь в учебниках и умер он в глубокой старости. У Александра тоже оставалась возможность пережить ноябрь.

Утром я поехал к Сперанскому заканчивать приготовления.

Согласовав поручения, он отпустил секретаря и придвинул кресло ближе.

— Есть обстоятельство, о котором вам следует знать до отъезда. Государь поручил подготовить порядок добровольного отречения.

Я вспомнил металлическую пластину и тесную карету по дороге в Мальмезон. Мнего лет назад я рассказал ему о возможности пережить собственную объявленную смерть, скрыв точную дату.

— Давно поручил?

— До нынешних сборов. О желании оставить власть он говорил и раньше. Теперь потребовал, чтобы закон позволял исполнить это намерение определенным образом.

Константин уже отказался от прав публично. Николая знали как наследника; обязательство соблюдать хартию он принял. Однако между понятным наследованием и уходом живого Государя оставалось немало вопросов.

Сперанский объяснил, как надлежало удостоверять свободную волю императора, объявлять о передаче полномочий и хранить подлинник акта. Законный порядок был подготовлен, необходимые бумаги составлены. Александр еще ничего не подписал.

— Николай осведомлен?

— Да. Мы обсудили с ним его обязанности.

Я расспросил о полномочиях министров на случай болезни Государя. За исполнение принятого порядка отвечал Сперанский.

Через несколько дней мы с Иваном выехали. Дорога заняла недели. На станциях я писал Элен и перечитывал записку, которую она вложила в мою дорожную книгу.

В Таганроге мне назначили час доклада в доме, где остановились император и Елизавета Алексеевна.

Александр встретил меня стоя. Расспросил о семье, принял письма, затем прошелся со мной по комнате. Он похудел, однако легко двигался.

— Михаил Михайлович пишет, что ты собираешься задержаться.

— Если позволите, Государь. Я привез работу, которой хватит и здесь.

— Работу ты привез, это я вижу.

Он улыбнулся, и я впервые за всю дорогу немного успокоился.

Мне разрешили поселиться поблизости и бывать у него после дневных докладов. Я познакомился с врачом, выяснил порядок доставки лекарств и передал местным поставщикам поручения. Расчеты договорились вести через моего помощника; срочные требования лекаря следовало исполнять сразу.

Самым трудным оказалось убедить Александра отдыхать. Он охотно сокращал прием, а освободившиеся часы употреблял на очередной осмотр. Я просил врача определить, какие поездки можно оставить, и представлял Государю уже согласованный распорядок. Часть дальних выездов отменили. После утренних прогулок он возвращался раньше и иногда позволял себе уснуть до обеда.

В конце октября я пришел с письмом из Петербурга и застал его у стола. Завтрак почти целиком оставался на тарелках.

— Прочти сам, — попросил Александр. — Что там у Михаила Михайловича?

Я начал читать и через несколько строк заметил, что он растирает пальцы. В комнате было тепло.

— Вас знобит, государь?

Он признался, что с утра никак не согреется.

Я отложил письмо и позвал врача.

В последующие дни я спрашивал, как он спал, кому передали очередное назначение, все ли доставили. При постели оставались лекарь и дежурные; меня Александр порой просил посидеть, когда прочих отпускал.

В начале ноября ему стало хуже. Однажды вечером он попытался подняться и сразу схватился за край постели. Я успел подставить плечо. Пока помогал ему лечь, он тяжело дышал возле моего уха, а я держал его под спину и старался устроить так, чтобы ему стало легче.

После осмотра врач попросил дать больному покой. Я остался в соседней комнате. Там лежали доставленные из столицы письма: министры продолжали работу, Сперанский сообщал о принятых решениях и ближайшем заседании палаты. Я перебрал бумаги и убрал их до утра.

Позже меня позвали обратно.

Александр попросил воды. Я придержал чашку, затем вытер каплю с его подбородка. Он следил за моими руками и вдруг слабо улыбнулся.

— Помнишь нашу поездку в Мальмезон? Ты обещал мне долгую жизнь после объявленной смерти.

Я поставил чашку на столик.

— Помню, Государь.

— Кажется, твое предсказание подвело. Я умираю.

Он попробовал усмехнуться, и я увидел, какого усилия это ему стоило. Я взял его за руку. Ладонь была горячей; на пальце свободно сидел перстень.

Когда-нибудь я мог бы подогнать его, снять мерку, аккуратно уменьшить шинку. Сейчас я лишь придерживал исхудавшую кисть и ждал, пока Александр отдышится.

— Я побуду здесь, — сказал я.

Он промолчал. Я подвинул кресло к постели.

Через несколько дней Александр попросил подать ему зеркало. Я держал его, пока государь рассматривал свое отражение, потом он провел ладонью по щеке и сказал, что теперь понимает, отчего на него все так смотрят.

Я нервно рассмеялся. Он заметил это, улыбнулся и вернул зеркало.

Александр быстро утомлялся, ел понемногу. Однако теперь я мог выйти из спальни и заняться письмом Элен. Все же он шел на поправку и это меня радовало.

В тот день Государь попросил меня задержаться. Дежурного отпустил, дождался, пока тот закроет дверь, и указал на кресло.

— Помнишь, как я посмеялся над твоим предсказанием?

Я сел.

— Помню, Государь.

— Кажется, поспешил. Подданным объявят о моей смерти, а я собираюсь жить. Ты ведь именно это мне и говорил.

Он произнес последние слова с удивлением, которое даже не пытался скрыть. Затем посмотрел на меня так внимательно, как смотрел когда-то в карете, держа пластину Наполеона.

Я собирался ответить и обнаружил, что говорить трудно.

Все эти недели я думал, кого стану звать, что успею сделать, как потом напишу в Петербург, если он все же умрет. Теперь человек, которого я боялся потерять, обсуждал со мной собственное будущее.

Я опустил руки на колени. Только сейчас заметил, что все это время держался за подлокотники.

— Вы решили уехать?

— Да. И хочу посвятить тебя в то, что задумал.

Мне хотелось улыбаться; я отвернулся на мгновение, чтобы он не принял это за легкомыслие.

Я знал лишь легенду. А передо мной сидел Александр и сам рассказывал, как собирается исполнить ее. Среди всех перемен, которые я успел увидеть, сохранилась именно эта возможность. Он мог пережить Таганрог. Пока мне хватало этого, чтобы впервые за много дней вздохнуть свободно.

— Григорий, ты меня слушаешь?

— Простите, Государь. Я очень рад.

Он понял, чему именно.

Уйти он хотел давно. После Парижа всякий раз откладывал решение: сначала требовалось закрепить мир, затем провести преобразования, потом дождаться, пока новые учреждения начнут работать. Я помнил, сколько раз Сперанский ехал к нему с предложением, которое еще предстояло отстоять.

— Теперь Николай готов, — сказал Александр. — Михаил Михайлович остается с ним. За время моей болезни министры успели убедиться, что могут исполнять свои обязанности и при закрытой двери в мою спальню.

— Отречься открыто было бы проще, — сказал я.

— Тогда ко мне продолжат ездить. Сперва навестить, затем пожаловаться на кого-то. Найдутся люди, которым нужно будет мое имя, а уж согласия они могут и не спросить. Николаю придется править, все время оглядываясь на меня.

Александр помолчал, потом добавил тише:

— И я стану вмешиваться. Буду читать письма, сердиться на решения, давать советы. Я себя знаю, Григорий.

Он принимал в расчет и собственную привычку распоряжаться.

— Поэтому для всех я умру здесь. А дальше попробую прожить столько, сколько мне еще отпущено.

Я спросил о Елизавете Алексеевне.

— Мы говорили. Она знает и об отречении, и о моем намерении уехать. О том, что касается нас двоих, мы условимся сами.

— А Николай?

— О возможности моего ухода он осведомлен давно. Теперь получит окончательное решение и мое письмо. Матушке я тоже напишу сам.

Я уточнил, кто останется с ним после отъезда и как продолжат лечение.

Нужны жилье, средства и люди, способные позаботиться о выздоравливающем. Дальнюю дорогу врач запрещал. Александр принимал это условие и собирался первое время провести там, где помощь доступна.

— Вот с этим ты мне и поможешь, — сказал он. — Я хочу уехать человеком, за которым ухаживают, пока он слаб. Двор со мной перевозить незачем.

Я согласился. Мы еще немного поговорили о доме, затем он устал. Уходя, я оглянулся у двери и увидел, как он устраивается для сна. В этот раз мне удалось закрыть дверь и пройти по коридору обычным шагом.

Вечером я написал Элен об улучшении и расспросил о детях. О решении Александра упоминать в письме было невозможно.

В последующие дни исполнили то, что Сперанский подготовил еще до южной поездки. Государь прочел акт добровольного отречения. В одном месте попросил разъяснить порядок содержания семьи, выслушал ответ и подтвердил свою волю перед теми, кому надлежало ее удостоверить.

Я был рядом, когда он подписывал. Подал кулибинскую ручку, отодвинул лишнюю бумагу и придержал край листа. Александр вывел имя, сделал остановку, затем закончил.

Удостоверенный подлинник отправили на предусмотренное хранение через канцлера. С ним ушли личные письма. Предварительное согласие Николая уже было получено; о том, что Государь пережил болезнь и принял окончательное решение, ему сообщали теперь. Дальнейшие распоряжения исполняли по заранее согласованному порядку.

Жилье я осмотрел сам. Проверил, тепло ли в спальне, удобно ли поднимать туда еду, сможет ли врач приехать после дождя. За хозяйство согласился отвечать человек, с которым я давно вел дела. При Александре оставался и его доверенный служитель. Привычки Государя тот знал лучше меня.

Деньги на первое время отделили от остальных расчетов. Врач оставил назначения и объяснил, при каких переменах следует немедленно послать за ним. Я записал назначения.

В девятнадцатый день ноября я вошел к нему утром и застал за чтением. Книгу он держал на коленях, устроив под ней подушку. Увидев меня, заложил страницу пальцем.

— Сегодня уже лучше, — сказал он прежде, чем я успел спросить.

Я посмотрел на него, на раскрытую книгу и придвинутое к окну кресло.

Для подданных девятнадцатого ноября умер император Александр Первый. Я провел часть того дня рядом с ним и вечером видел, как он поужинал. Он сам отрезал кусок хлеба, спросил, холодно ли на дворе, и попросил завтра принести другую книгу.

Остальное исполняли посвященные в замысел люди. Александр соблюдал предписанный врачом покой, я заканчивал устройство его жизни после отъезда. Перед расставанием пришло подтверждение, что Николай получил личное письмо и принимает передачу полномочий вместе с обязанностью соблюдать хартию. Сперанский известил о получении подлинника.

Я спросил Александра, как поступать, если в столице понадобится его совет.

— Пиши о себе, — ответил он. — О детях, о мастерской. По государственным делам обращайся к брату и Михаилу Михайловичу.

Мы обнялись и это было странно, все же он Романов. Я еще берег его после болезни, а он сам притянул меня ближе и поблагодарил так тихо, что я едва расслышал.

На обратную дорогу ушло несколько недель. В начале декабря мы с Иваном добрались до Петербурга. По пути я получал оставленные для меня письма Сперанского: канцлер и Николай занимались передачей дел, Толстой доводил распоряжения по служебной линии. Я поехал домой, отложив встречи до утра.

Элен вышла навстречу в переднюю. Я успел снять перчатки, прежде чем она обняла меня, и прижался щекой к ее волосам.

— Ты все время писал, что ему лучше, — сказала она после долгого молчания.

Я держал ее и понимал, как трудно ей было читать известие о смерти вслед за моими письмами.

— Пойдем к нам, — попросил я. — Мне нужно с тобой поговорить.

В первые дни декабря 1825 года я просыпался дома и несколько мгновений прислушивался, ожидая, что меня позовут к больному. Потом узнавал свою спальню, чувствовал рядом Элен и вспоминал: Александр жив, врач остался при нем, все необходимое устроено.

До четырнадцатого оставалось меньше двух недель. В моей истории в этот день офицеры вывели солдат на Сенатскую площадь. Потом были выстрелы, следствие, казни и отправка осужденных в Сибирь. Здесь Константин заранее отказался от престола, Николая уже знали как наследника, присягу провели установленным порядком. Повода спорить, кому служить, у полков не было.

И все же в Таганроге случилось то, о чем я когда-то читал как о легенде. Теперь, лежа возле спящей жены, я перебирал фамилии людей, которых предстояло увидеть в Петербурге, и пытался убедить себя, что декабрь сложится иначе.

Федор Иванович приехал на второй день после моего возвращения. Мы обнялись и прошли в кабинет, где он достал письмо.

— Прочти, Григорий. Об этом уже в нескольких полках говорят.

Письмо прислал офицер, прежде служивший при Отряде. Его знакомый слесарь получил свободу и нанялся на завод, а за женой и ребенком вернулся уже после известия о смерти государя. Управляющий имением отказался отпускать их до подтверждения прежних бумаг. Уездный чиновник принял жалобу и сам распорядился отложить ее: следовало дождаться указаний при новом царствовании.

На заводе для семьи готовили жилье. Теперь слесарь узнавал, что подписанного документа ему опять мало.

— Он сам ходил подавать жалобу, — пояснил Толстой. — По земле тоже задерживают дела. Ждут, что Николай пересмотрит обещанное братом.

— А в полках чего ждут?

Толстой помедлил.

Несколько офицеров обсуждали, можно ли собрать солдат и потребовать от Государя публичного подтверждения реформ. Рассчитывали, что к просьбе вооруженных людей отнесутся серьезнее. Кто-то предлагал оставаться в строю до ответа.

Дату выступления Толстой не называл. Для тревоги мне хватило услышанного.

— Кто с ними говорил?

— Пока свои. Пестель и Муравьев-Апостол сейчас здесь, приехали с проектами по службе. Тебя тоже хотят видеть.

В моей истории обоих казнили. Сейчас я впервые представил знакомые лица после приговора.

— Пригласи их ко мне. Пусть возьмут жалобы, которые успели проверить.

К вечеру мы собрались в кабинете. Пестель привез выписки из законов, Муравьев-Апостол — письма из полков. Приехал и офицер, сопровождавший слесаря. Он рассказал об обращении.

Выслушав, я попросил показать письменный ответ.

Пестель положил рядом выписку из закона.

— По этому основанию ее обязаны отпустить. Мы добиваемся исполнения того, что уже принято.

Вот что изменилось за эти годы. В прежней России будущие декабристы хотели отменить крепостную зависимость и ограничить самодержавие. Здесь уже запрещали продавать людей, вводили личную свободу, разбирали земельные условия. Представители губерний участвовали в государственных делах. Однако чиновник на месте мог задержать исполнение, а пострадавшему предлагал потерпеть до следующего распоряжения.

— Я поговорю с Михаилом Михайловичем, — сказал я. — И попрошу Николая принять ваших представителей.

Муравьев-Апостол провел пальцем по сгибу письма.

— Мы можем подождать. Только что отвечать людям? Им и прежде велели ждать.

Мы составили обращение. Назвать дату сессии палаты, подтвердить исполнение земельных решений, установить порядок рассмотрения задержанных жалоб. Муравьев-Апостол добавил вопросы солдатского содержания. Пестель настаивал на пересмотре имущественного ценза.

О республике он говорил убежденно. При мне он говорил так же открыто, как прежде при Отряде.

— Завтра сообщу, когда нас примут, — пообещал я. — До ответа сможете оставить солдат при обычных обязанностях?

Они обсудили это между собой. Согласились, потребовав передавать им каждое известие.

Сперанский уже знал о задержках в губерниях. Копию ответа по слесарю он прочел дважды, вызвал секретаря и распорядился выяснить, куда следует направить дело для судебного рассмотрения.

Когда мы остались вдвоем, Михаил Михайлович рассказал о предложении отложить сессию палаты на время передачи власти. Николаю советовали временно расширить полномочия, чтобы быстрее справиться с накопившимися делами.

— Значит, слухи возникли с основаниями, — сказал я.

— Тем важнее дать определенный ответ.

Он устроил прием. К Николаю мы пришли с обращением и копиями жалоб.

Государь сначала расспросил о семье слесаря. Выяснил, какой документ уже выдан, кто задержал исполнение и где находится сама семья. Затем попросил Сперанского показать, как по действующему закону обжаловать такое распоряжение.

Я вспомнил приемку дороги: он так же выяснял, на каком месте возникла задержка. Теперь от ответа зависело, встретится ли зимой семья.

Выяснив у Сперанского готовность учреждений, Николай отказался переносить сессию из-за смены Государя.

— Подготовьте объявление после согласования, — сказал он. — Со сроком и порядком подачи предложений. И подтвердите, что принятые земельные законы исполняются.

Я попросил разрешения привести делегацию.

— Приводите.

— Они опасаются взысканий за высказанные мнения.

Николай отложил обращение.

— За подачу проекта взысканий быть не должно. Пусть изложат предложения и подпишут своими именами.

Он поручил включить это в публичное разъяснение. Сперанский сохранял полномочия канцлера. Жалобы на нарушение признанных свобод передавали по судебному порядку, земельные предложения готовили к рассмотрению палатой.

Следующие дни я возил уточнения. Офицеры ждали с раздражением, однако своего слова держались.

Когда решения опубликовали, я привез экземпляры к Толстому. Муравьев-Апостол сразу отыскал срок сессии. Офицеру, привезшему жалобу слесаря, передал уведомление: обращение принято к рассмотрению, уездному начальству направлено требование представить основания задержки. Самого решения по семье еще предстояло добиться.

Пестель прочел объявление до конца.

— По цензу подадим отдельно, — сказал он.

Я согласился помочь проверить расчеты.

На встрече с Николаем они говорили сами. Государь выслушал делегацию, часть предложений оспорил, по другим потребовал объяснений. Сперанский записал, кому направить бумаги и когда сообщить подавшим о результате.

После приема мы снова собрались у Федора Ивановича, там были и Борис Юсупов, который был недоволен действиями членов бывшего «штаба». Нам сообщили, что офицеры решили прекратить подготовку выхода с солдатами. Перечислили, кому следует передать их решение, и составили письмо товарищам. Я слушал, стараясь запомнить каждую фамилию.

Толстой занялся распоряжениями по служебной линии. На юг отправили копии опубликованных актов и отдельное письмо о встрече с Государем. Пестель и Муравьев-Апостол поставили под ним свои подписи.

Дома я записал день отправки и оставил место для отметки об ответе. Потом вернулся к рисункам Прошки. С третьей попытки разобрал подпись возле оправы и наконец заметил, зачем он изменил наклон боковых камней. До этого я смотрел на один и тот же лист, продолжая мысленно читать фамилии под письмом.

Четырнадцатого декабря я проснулся раньше всех и долго лежал, глядя на светлеющее окно. Элен спала, положив руку мне на плечо. Пришлось осторожно высвободиться, чтобы дотянуться до часов.

В кабинете я еще раз прочел копию письма, отправленного на юг. Пестель и Муравьев-Апостол подтвердили отказ от выступления, Федор Иванович известил тех, с кем успели переговорить. Ответа о положении в южных частях пока не было.

Я заглянул в переднюю спросить, привозили ли ночью почту.

За завтраком Толя объяснял сестре задачу, которую сам решил накануне. Елена возражала, что он пропустил условие. Обоим шел одиннадцатый год, и спорить об уроках они уже умели дольше, чем я мог выдержать натощак. Сегодня я попросил показать тетрадь: за вычислениями думать о площади получалось меньше.

Элен проводила меня до двери.

— Ты сегодня молчалив.

— Жду известий. Как только получу, скажу.

Она поправила складку шарфа у воротника и напомнила, что ждет меня к обеду.

У Сперанского я исправил расчет по заводским училищам и спросил об офицерских предложениях. Их готовили к рассмотрению; сообщения из губерний проверяли.

Выйдя, я попросил Ивана ждать у набережной, а сам пошел через Сенатскую площадь.

По здешнему календарю было четырнадцатое декабря 1825 года. Я помнил, что в моей прежней истории здесь стояли восставшие солдаты, которых офицеры вывели против вступления Николая на престол. Вечером по ним стреляли из орудий. После следствия пятерых казнили, других отправили в Сибирь.

В этой России уже присягнули законному наследнику. Константин отказался заранее и открыто; путаницы с двумя присягами удалось избежать. Затем мы договорились с людьми, которые опасались отмены преобразований. Однако сейчас внимательно рассматривал каждого военного, попадавшегося навстречу.

На площади извозчик поправлял сбившуюся упряжь. Двое рабочих сгребали снег с прохода, человек с папкой под мышкой остановился расспросить их о дороге. Я прошел дальше и услышал свое имя.

Милорадович стоял возле экипажа и махал мне перчаткой.

— Григорий, подойди! Ты Федора Ивановича видел?

Я приблизился, снял шляпу. Он пожал мне руку и посетовал, что Толстой второй раз откладывает обещанный обед.

— Передай, чтобы выбрал день сам. И приезжай с ним, давно толком поговорить не удавалось.

— Приеду, Михаил Андреевич.

Ответил я так охотно, что он улыбнулся.

— Вот и условились. Только предупредите утром.

Я смотрел на него и вспоминал прочитанное когда-то о выстреле Каховского. В старой истории Милорадович вышел к солдатам, пытался уговорить их и получил смертельное ранение. Здесь он ждал моего ответа об обеде.

Он попросил передать поклон Элен. К экипажу подошел служащий с бумагами, и я простился, оставив их разговаривать.

До набережной шел медленно. Мне еще предстояло дождаться вечера и писем, а город продолжал жить перед глазами: возчик придерживал лошадь, чиновник торопился по своим делам, из лавки выносили свертки. Я сумел заметить это только теперь.

Иван открыл дверцу «Авроры». Я попросил по пути передать Федору Ивановичу приглашение Милорадовича и сел, впервые за утро убрав часы поглубже в карман.

За обедом Анатолий признал ошибку в задаче, зато объяснил, как сократить решение. Я выслушал его, и Элен чуть улыбнулась.

До позднего вечера я оставался в кабинете. Заглянул посыльный, сообщил, что все спокойно и новых гонцов нет. Я поблагодарил, закрыл папку и пошел к жене. Этот день закончился.

Письмо с юга пришло позднее. Муравьев-Апостол уже вернулся к своим. Переданные решения прочли, подготовку выступления прекратили, части исполняли обычные обязанности. Бестужев-Рюмин оставался рядом и помогал собирать сведения для нового обращения о положении солдат.

Я прочел письмо при Толстом, затем попросил позволения перечитать.

В иной истории после петербургского выступления они подняли Черниговский полк. Теперь оба сообщали о прекращении приготовлений. Я узнавал почерк и постепенно переставал ждать дурных известий.

— Сними мне копию, — попросил я.

— Уже велел, Григорий.

Остальные известия мы узнавали при встречах. Рылеев по-прежнему писал и однажды читал у общих знакомых новое сочинение. Пестель возражал ему, затем разговор перешел к условиям представительства. Оба остались недовольны некоторыми решениями Николая и собирались добиваться их пересмотра.

Рылеев первым вспомнил о времени: дома его ждала дочь. Я проводил его до передней и помог найти перчатку, которую он уронил возле вешалки. Я пожелал ему доброго вечера.

О Каховском спросил после его ухода. Знакомые рассказали, что тот сердится на соглашение, однако от дальнейших приготовлений отказался. Ни убитого им Милорадовича, ни дела об этом убийстве здесь не было.

Зимой открылась сессия. Пестель подал свои возражения по имущественному цензу; Муравьев-Апостол прислал дополнения из полков. Сперанский требовал обоснований, спорные положения возвращали для исправления. Я помогал проверять расчеты, иногда подолгу спорил о расходах.

Дело семьи слесаря разрешилось весной. Удержание жены и ребенка признали незаконным, прежние документы велели исполнить. Когда семья добралась до завода, Варвара сама позвала меня и показала письмо.

— Ты ведь спрашивал о них. Поселили, дорогу оплатили.

Я прочел приписку: слесарь просил отпустить его на полдня, чтобы помочь жене устроиться.

— Отпустили?

— Конечно. К следующей смене вышел.

Я вернул лист и попросил сообщить, если семье понадобится помощь.

В письмах человеку, оставшемуся для страны покойным Александром Первым, я рассказывал о другом. Сначала о домашних уроках, о том, как Елена с Анатолием учатся обращаться с инструментами. Потом о книгах, самостоятельных поездках и первых делах, за которые они отвечали сами.

К лету 1836 года обоим шел двадцать второй год. Во время поездки по сибирским предприятиям я смог навестить нашего давнего корреспондента. Заранее сообщил, когда приеду, и привез заказанные очки: он выбрал линзы из отправленных прежде образцов, а оправу изготовили в Доме.

Хозяин проводил меня во двор и позвал Федора Кузьмича.

Я поднялся со скамьи. За эти годы Александр поседел, отрастил бороду, стал двигаться медленнее. Однако улыбку я узнал.

Мы обнялись. Он усадил меня возле стола и расспросил о семье. Здесь его называли старцем, и мне потребовалось время, чтобы привыкнуть обращаться к нему по новому имени.

Я рассказал об Элен, о повзрослевших Елене и Анатолии. Он помнил их десятилетними по моим письмам, задавал вопросы, возвращался к подробностям. О государственных решениях совета мне давать так и не стал.

Потом примерил очки. Одну дужку пришлось подогнуть; я достал инструмент, поправил ее и попросил прочесть страницу. Он приблизил книгу, выбрал удобное расстояние и улыбнулся.

— Хорошо, Григорий. Благодарю.

Я сидел рядом, пока он дочитывал абзац. В Таганроге мне казалось огромной удачей, если он сможет прожить еще сутки. С тех пор прошло больше десяти лет.

Он перелистнул страницу и начал читать мне вслух понравившееся место. Я убрал инструмент в футляр и остался слушать.