Осенью 1817 года я отправился в Тверь. Чтобы выполнить государственный заказ, предстояло расширить производство и подготовить людей. Многое мы уже обсудили в письмах; теперь хотелось осмотреть мастерские и поговорить с теми, кому предстояло взяться за работу.

Элен помогла собрать вещи и попросила вернуться к воскресенью. Дочь положила мне в сумку деревянную ложку. Обнаружив ее уже в дороге, между рубашками, я оставил подарок на месте: раз снарядили, надо везти.

С Екатериной Павловной мы условились встретиться утром в заводской конторе. Она приехала по делам учебной мастерской и хотела посоветоваться со мной до осмотра помещения.

Внизу служащие раскладывали план участка, наверх несли образцы ученических работ. Меня проводили в комнату с окнами во двор, где Екатерина Павловна разговаривала с управляющим. При моем появлении она поднялась из-за стола.

Прислонив трость к подлокотнику кресла, я поклонился и поцеловал протянутую руку.

— Рад вас видеть, ваше императорское высочество.

Она сжала мои пальцы и улыбнулась.

— Проходите, Григорий Пантелеевич. Мы как раз о наставниках говорим.

На столе лежало соглашение с мастером, который согласился обучать слесарей. Дважды в неделю его отпускали с производства; в остальные дни с учениками должен был заниматься помощник. Екатерина Павловна поговорила с обоими и теперь хотела решить, сколько человек принять для начала.

В соглашении предусмотрели и плату наставникам, и время на дорогу. Прочитав условия, я спросил, доводилось ли помощнику кого-нибудь учить.

— Вчера при мне, — ответила она. — Взял у мальчика инструмент, все показал и сам закончил работу. Мальчик остался смотреть.

Я невольно улыбнулся.

— Вам это знакомо?

— Слишком хорошо. С Прошкой один знакомый ювелир поначалу тоже так делал, когда терпения недоставало.

Управляющий предложил пригласить другого помощника. Пришлось попросить его повременить: если человек умеет работать и готов объяснять, стоит дать ему возможность самому немного поучиться. Отправим к опытному наставнику, а занятия пока начнем с меньшей группой.

Екатерина Павловна уточнила, кого я готов рекомендовать. Назвав мастера, я обещал написать ему сегодня же.

Затем принесли исправленный расчет по земле. Подъезд к будущему складу затрагивал соседнее хозяйство. На плане под него отвели удобную полосу, после чего владельцу пришлось бы возить сено большим крюком.

— Я была там позавчера, — сказала Екатерина Павловна. — Проезд надо сохранить. Посмотрите, сюда внесли то, о чем договорились?

Мы с управляющим склонились над планом. Екатерина Павловна помнила и место, и разговор с владельцем, и сумму, которую первоначально отвели на переделку. Попросив оставить ей копию, она назначила следующий выезд и только тогда отпустила людей.

Мой интерес она, кажется, заметила еще во время разговора.

А ведь в своем времени о Екатерине Павловне я знал не так уж и много: придворные связи, династические замыслы, отдельные поступки. Здесь мы познакомились при необычных обстоятельствах и долгое время она мне казалось упрямой и взбалмошной девчонкой. Сейчас же передо мной сидела хозяйка большого дела, которая вникала во все: кто будет учить, где поселят людей, чем заплатят мастеру, как проведут дорогу и оставят проезд соседу.

Когда за служащими закрылась дверь, она поправила личник возле виска.

— Екатерина Павловна, позвольте посмотреть крепление.

Взяв меня за руку, она подвела к стулу.

— Григорий, мы одни. Еще раз заговоришь со мной так торжественно, и я решу, что ты приехал только по службе. Зови меня Катишь.

Я сдержался от ёрничания. Но понимая какое доверие мне оказывают, Я даже чуть растерялся.

— Тогда садись к окну, — улыбнулся я, хотя было до жути непривычно так с ней общаться. — Давно натирает?

— Последние недели. Собиралась написать тебе, потом узнала, что приедешь.

Прежде чем сесть, она так тоскливо улыбнулась, что мне стало не по себе. Она спросила об Элен и детях.

История с ложкой в багаже ее рассмешила. Она велела непременно вернуть ложку дочери.

— Муж тоже все время обнаруживает у себя вещи, которые я прошу отвезти, — сказала она. — Только обычно это письма.

Позвав свою новую помощницу, Катишь попросила принести принадлежности для ухода за личником и горячую воду. Аннушку она давно отпустила, та стала носить фамилию Толстая, граф добился-таки своего.

Пока я мыл руки, она расспрашивала о доме.

Ответив, я спросил о ее собственных делах:

— Как ты успеваешь еще и здесь всем заниматься?

— Не всегда успеваю. Вчера обещала мужу закончить до ужина. Он пришел за мной, увидел расчеты и сам задержался.

Вспоминая этот вечер, она улыбалась с таким домашним теплом, что я улыбнулся в ответ.

Перед поездкой до меня дошел слух, будто супруги ждут ребенка. Кто-то ссылался на знакомых, кто-то уверял, что знает наверняка, хотя толком подтвердить ничего не мог. Расспрашивать я повременил: захочет — расскажет сама.

Катишь села перед зеркалом. Проверив, как сидит личник, я попросил ее наклониться и повернуть голову. Возле одного края кожа была раздражена.

Она освободила крепление и передала мне личник. Мягкая накладка примялась, отчего он стал сидеть иначе. Поправляя его, Катишь все туже затягивала крепление и сильнее прижимала край к коже.

Металл сохранился хорошо. На обороте я нашел участок, который когда-то переделывал при подгонке. Провел пальцем по краю и вспомнил первую примерку: как следил за ее лицом, пытаясь понять, сможет ли она носить мою работу.

За эти годы на личнике появились мелкие потертости. Катишь давно к нему привыкла, надевала привычными движениями и точно знала, в каком положении удобно, где стало мешать. Оставалось вернуть ей прежнее удобство.

Помощница принесла запасной материал. Небольшие мягкие детали она уже заменяла по моим указаниям. Показав, какую накладку приготовить, я проверил соединение.

Катишь наблюдала за работой.

— Все цело?

— Да. Здесь заменим, потом заново подгоним.

Выслушав, почему стало натирать, она рассмотрела снятую накладку, положила возле инструментов и коснулась моего запястья.

— Хорошо, что ты приехал.

Я поднял глаза. Сейчас, со снятым личником, следы старых травм были особенно заметны. Катишь смотрела на меня, позволяя рассматривать свое лицо столько, сколько потребуется. Сжав ее руку, я вернулся к работе.

— Мария Федоровна спрашивала о тебе, — сказала Катишь. — Когда снова приедешь?

— В назначенный день. Раз в месяц пока выбираюсь исправно.

— Продолжай. Она очень дорожит вашими занятиями.

Теперь Николай и Михаил все чаще задавали вопросы. Я рассказал, как в последний раз мы разбирали две сметы на одинаковую работу. Дешевое предложение выглядело заманчиво, пока мы не принялись выяснять, какие расходы забыл включить составитель.

Катишь рассмеялась.

— Так вот о чем они потом спорили за столом.

Я попросил передать Марии Федоровне, что буду приезжать по-прежнему. После этих встреч и мне хватало пищи для размышлений. Воспитанники выросли, к их вопросам приходилось готовиться все тщательнее. При этом я уже и не знал как называется мой предмет, мне дали полную свободу в этом.

Помощница принесла новую накладку. Закрепив ее, я попросил Катишь надеть личник и ослабил натяжение. Затем подал ей письмо.

Прочитав несколько строк, она наклонилась ближе к бумаге и повернула голову.

— Уже лучше. Здесь свободно.

Еще раз проверив посадку, я отошел от окна. Катишь взяла зеркало. Пока она рассматривала себя, я складывал инструменты.

— Спасибо, Григорий.

Отложив зеркало, она протянула мне руку. Я подошел и, наклонившись, поцеловал ее. Катишь снова грустно улыбнулась.

— Пообедаем вместе? А потом покажу помещение для учеников.

Я согласился и попросил вечером сказать, удобно ли было носить личник весь день. Если надо, успеем поправить до моего отъезда.

Вызвав помощницу, Катишь велела узнать насчет кареты и выбрала нужный план. Пока ждали, рассказала о мастерах, которых хотела пригласить с семьями. Им требовалось жилье, ученикам издалека — содержание на первые месяцы.

Слушая ее, я жалел, что отвел на встречу так мало времени. Собирался расспросить о здоровье, посмотреть личник и ехать дальше. Теперь хотелось самому осмотреть будущую мастерскую, познакомиться с людьми, за которых она взялась.

Катишь показала на плане окна и спросила, хватит ли света для верстаков.

Я придвинул стул. За время разговора она ни разу не поправила крепление. С этим, похоже, справились; можно было заняться и чертежом.

На следующий день я отправился к заводской дороге. Катишь осталась разбирать дела учебной мастерской. Меня ждали у нового участка, проложенного к складам возле пристани.

Под навесом Кулибин объяснял ученику, где закрепить подножку кресла. Он сидел в нем сам, и я замедлил шаг, разглядывая колеса и рычаги. Иван Петрович сразу заметил мой интерес.

— Подойди с этой стороны, Григорий. Тут лучше видно.

Мы пожали друг другу руки. Повернув рычажок возле сиденья, он попросил слегка толкнуть кресло. Сдвинуть его с места у меня не получилось.

— Теперь сам могу остановить. Прежде кого-нибудь звать приходилось.

Он показал тормоз, опору для ног, небольшой откидной столик. По ровному настилу Иван Петрович передвигался, вращая колеса руками; во дворе ему помогали. Я провел ладонью по подлокотнику: дерево тщательно отшлифовали, до приятной гладкости.

Ему было уже за восемьдесят. Голову он поднимал медленно, порой просил повторить сказанное со стороны площадки. Зато при разговоре о механизме сам перебивал собеседника, торопясь показать очередную переделку.

— Есть у меня еще мысль, — сказал он, указывая на тетрадь. — Мотор сюда поставить. Такой, как на «Авроре», спиртовой, только в несколько раз меньше.

Я посмотрел на кресло, потом на Ивана Петровича.

Раскрыв тетрадь, он показал, где собирается разместить двигатель и как передать вращение колесу. Места хватало с избытком: добрую половину необходимого Иван Петрович пока просто не нарисовал.

— А заводить как будете?

— Вот об этом с тобой и хотел поговорить.

Присев на край скамьи, я принялся вместе с ним разбирать, куда девать нагревающиеся части, где разместить запас спирта и сколько все это прибавит к весу. Затея представлялась сомнительной. Уменьшить чертеж куда проще, чем изготовить по нему работающую машину.

Иван Петрович выслушал мои замечания, кое-что записал и попросил прислать потом свои соображения.

Я обещал. Уже то, с каким удовольствием он собирался взяться за работу, радовало. В кресле ученики легко катали его по настилу, но ему хотелось самому выбрать направление и поехать.

К приемке нас позвали после погрузки. Ученик подкатил кресло к площадке; Иван Петрович сам затормозил и устроил тетрадь на коленях.

Новый отрезок проложили в продолжение действующей заводской линии. По ней возили продукцию к складам, теперь груз можно было доставить ближе к пристани. В вагоны уложили ящики с изделиями для сегодняшней отправки. Вес записали, накладную приготовили заранее.

Я попросил управляющего показать расходы за последний месяц. Кроме топлива и жалованья, в ведомости значились ремонт и платежи возчикам. Два дня состав простоял в ожидании детали, так что груз пришлось отправлять прежним способом.

Кулибин спросил, изготовили ли запасную. Механик подтвердил и показал соответствующую запись в описи.

На вагоне установили тормозной привод, над которым Иван Петрович работал вместе с заводскими мастерами. Ученик объяснил мне, что изменили, и показал проверку перед отправлением. На чертеже сохранили первоначальный вариант Кулибина; рядом записали переделки после пробных рейсов.

Когда машинист повел состав, Иван Петрович подался вперед, следя за вагонами. Я придержал лист у него на коленях.

У склада приняли груз и вернули порожние вагоны. Пока механики осматривали состав, землемер отвел меня к месту, где пришлось переделывать отвод воды. Управляющий тем временем сравнивал время перевозки с прежними отправками на подводах.

К моему возвращению Кулибин подозвал его и спросил, сколько заработали на рейсе. Выслушав сумму и пояснения по расходам, Иван Петрович попросил записать рядом результат следующей отправки.

После приемки мы отправились в его мастерскую возле площадки. Через высокий порог ученики перекатили кресло по приготовленным доскам. Иван Петрович указал на слишком резкий стык, велел поправить и только тогда заметил гостя у окна.

В кресле сидел Кульнев, поставив рядом две опоры. Я направился к нему, однако он поднял руку.

— Погоди, Григорий. Дай мне самому.

Взявшись за опоры, он встал и несколько мгновений выждал. Затем сделал шаг, перенес вес и двинулся ко мне. Пришлось остаться на месте, готовым подхватить его, если понадобится.

Яков Петрович улыбался.

— Вот теперь здоровайся.

Я осторожно обнял его, стараясь сохранить ему равновесие. В ответ он крепко сжал мое плечо.

В той истории Кульнев погиб. Здесь выжил, хотя ног тогда лишился. Теперь он сам прошел ко мне через комнату. Я все смотрел на его довольное лицо и улыбался.

Вернувшись к креслу, Кульнев сел, перевел дыхание и указал на Кулибина.

— Его работа.

Иван Петрович воплотил идею протезов и сходу уловил мою мысль — вот что значит пытливый ум, достаточно было только показать направление.

Генерал рассказал, сколько теперь ходит, где еще требуется помощь, что мешает после долгой поездки. Одно крепление пришлось перенести: удобное при примерке, к вечеру оно натирало кожу. Другую деталь ученики уже изготовили по новому рисунку.

Мастер попросил еще раз проверить посадку. Кульнев согласился и, пока тот готовился, рассказал, как недавно сам вышел встречать знакомого офицера.

— Тот в дверях остановился. Я уж думал, придется еще и его усаживать.

Он рассмеялся. Подвинув стул, я сел рядом.

На соседнем столе лежали заготовки для других раненых. Часть работы ученики выполняли сами, за сложной подгонкой обращались к Кулибину. Выслушав доклад, Иван Петрович задал вопрос и предложил мастеру показать, как тот сам собирается решить затруднение.

После отъезда Кульнева мы пили чай. На мои расспросы о семье и деньгах Иван Петрович рассказал о государственном содержании, выплатах домашним и заказах.

За разговором он достал из ящика несколько писем. Одно отложил отдельно и, дождавшись, когда ученик выйдет, придвинул ко мне.

— В Петербурге передашь мадам Лавуазье? Лично, если увидишь.

Я обещал.

— Может, что-нибудь еще сказать?

— Скажи, что кресло переделали. В прошлый раз она заметила, что подножка низко.

Я поднял глаза. Значит, бывала здесь. С ее делами в Петербурге и его жизнью в Твери на такие встречи еще требовалось выкроить время.

Иван Петрович бережно расправил угол конверта.

— Она к концу месяца собиралась. Ты спроси, получается ли.

Убирая письмо во внутренний карман, я скользнул взглядом по столу: чертежи коляски, записи по дороге, работы учеников. Среди всего этого он еще и считал дни до приезда женщины. И это в таком возрасте.

— Спрошу, Иван Петрович. И ответ передам.

Он довольно улыбнулся и потянулся за чашкой. Я удержался от расспросов, хотя вспомнил несколько ее отлучек.

Со временем он стал передавать ученикам больше работы, оставляя себе замыслы и окончательную проверку. Известие о его смерти я получил, когда как раз собирался ответить на письмо из мастерской. Теперь писать надо было другому человеку. Ученики продолжали выполнять заказы, семья получала содержание, по дороге возили грузы. Этот человек прожил большую жизнь и я надеюсь, что смог скрасить его старость всеобщим признанием его гения.

Вспоминая нашу встречу, я всякий раз представлял его руку на чертеже коляски и место, которое он оставил для будущего двигателя.

Как-то раз Сперанский приехал в поместье с двумя папками и попросил позвать Варвару. Решив, что опять придется выбирать, какой заказ отложить ради другого, я велел принести еще чашку.

Михаил Михайлович снял перчатки, положил возле себя и посмотрел на меня.

— Государь предложил мне перейти к нему, руководить согласованием дел министров.

Я поставил чашку на блюдце.

— Вы согласились?

— Согласился. Теперь следует передать то, что остается здесь.

Я вспомнил наши первые разговоры после его опалы, склады Отряда, французские дороги, комнату возле госпиталей. Михаил Михайлович работал у меня, распутывал наши обязательства, устраивал снабжение. Теперь Александр приглашал его руководить работой министров.

Поднявшись, я обнял его.

— Очень рад за вас.

Он улыбнулся и, едва мы сели, раскрыл первую папку.

Через несколько минут пришла Варвара. Сперанский показывал ей незавершенные расчеты, называл людей, которым следовало написать. Слушая его, я прикидывал, сколько вопросов привык отдавать ему, почти не задумываясь, чего стоит найти ответ.

Мы распределили поручения. Финансовые дела приняла Варвара; для поставок назначили ответственных, предприятиям приготовили письма. Михаил Михайлович оставил пояснения к спорным обязательствам и попросил прислать выписку после проверки. А еще он попросил меня быть его советником. Я не очень понял как это будет происходить, но радовало то, что это была неофициальна должность, согласованная с самим императором. Мне нечего было возразить, тем более, у меня было что предложить Сперанскому. А уж с учетом его нынешнего положения, есть шанс, что меня хотя бы выслушают. Оставалось надеяться что мое послезнание еще применимо.

Я проводил его до экипажа.

— Приезжайте просто так. Элен будет рада.

Он пожал мне руку и пообещал.

Вскоре опубликовали известие о производстве Сперанского в государственные канцлеры. Я прочитал его вслух за завтраком. Элен улыбалась. Когда-то, приглашая Михаила Михайловича заняться нашим хозяйством, я хотел дать работу человеку, которого отстранили от дел. Теперь он получал высший гражданский чин и полномочия, каких прежде у него не было.

Вместе с назначением утвердили положение о главе правительства. Чином государь наградил Сперанского, его права и обязанности определили законом. Министерские расходы и обязательства теперь сводили вместе; от ведомств требовали объяснений, если обещанное расходилось со средствами.

О первых затруднениях я узнавал от самого Михаила Михайловича. Он по-прежнему приезжал, хотя реже. Иногда приглашал меня, когда требовались сведения о предприятиях. Частными делами Дома уже занимались другие люди.

Однажды я принес ему переписку по нашему слесарю.

Мастер хотел перевезти семью к заводу. Мы приготовили жилье, условились о заработке. Владелец потребовал отдельную сумму за жену и детей, затем прибавил плату за разрешение самому работнику остаться на месте.

Пока Варвара читала ответ, слесарь стоял возле ее стола, держа шапку обеими руками.

— Я могу заплатить, — сказал я Сперанскому. — Только завтра потребуют еще. Мне нужен работник, ему нужна семья рядом. Мы договорились, и все равно за нас решает третий.

Михаил Михайлович расспросил о заработке и прежних платежах, попросил оставить копии. Подобные случаи уже разбирали при подготовке новых правил найма.

В следующие годы на совещаниях заговорили и о тех, кто трудился за пределами заводов. Личную свободу закрепили законом, продажу людей прекратили. К новым порядкам переходили поэтапно; земельные отношения пришлось разбирать отдельно.

Я бывал на совещаниях, где владельцы предъявляли закладные и спрашивали, чем платить долги. Чиновники приносили описания наделов. Одни требовали немедленного расчета, другие предлагали растянуть платежи, переложив их на освобожденных.

По одному из проектов семья нашего слесаря после всех выплат почти ничего не могла бы отложить. Положив рядом ведомость жалованья, я посчитал вслух. Сперанский попросил сделать такую же выписку по другим работникам.

Условия компенсаций и кредита пересматривали, права на существующие наделы закрепляли законом, оговаривали пользование землей. На местах с исполнением медлили; жаловались отовсюду. Я оплачивал переезд семей, жилье и обучение. Варвара подсчитывала расходы и показывала, какие закупки придется перенести. Вместе мы выбрали, что отложить.

Привезя домашних, слесарь сам пришел подписывать договор. Прочитал условия, попросил пояснить пункт о сроке работы и поставил подпись. Полученный от меня второй экземпляр сложил, убрал за пазуху.

— Можно утром сына привести, мастерскую показать?

Я разрешил. Обустраиваться с семьей он собирался здесь и говорил об этом совсем иначе, чем в тот день, когда Варвара читала требование владельца.

Представителей от губерний начали собирать еще до того, как окончательно устроили общегосударственную палату. Право участвовать в выборах зависело от имущества, и многие наши работники пока его не получили. Тем не менее сметы казны теперь представляли на рассмотрение, расходы обсуждали и утверждали в установленном порядке.

Отдельно определяли устройство суда. Я внимательно читал положения о договорах, земле и жалобах на чиновников: нам самим предстояло ими пользоваться. Варвара сразу отметила несколько мест, допускавших разное толкование. Ее замечания я передал Сперанскому.

После одного из обсуждений ко мне приехали Пестель и Муравьев-Апостол со своими записками.

Мы расположились за столом. Я спросил о службе, они поделились новостями. Друг друга знали давно, еще по штабу Отряда, так что к делу перешли сразу. Павел Иванович раскрыл свои предложения и придвинул ко мне.

Он добивался, чтобы в губерниях исполняли закон по единым правилам. Сергей Иванович опасался, что местных представителей лишат возможности решать даже небольшие вопросы.

Прочитав приведенный пример, я спросил, куда обращаться освобожденному работнику, если чиновник поддержит прежнего владельца.

Пестель указал на пункт о надзоре. Муравьев-Апостол предложил отделить жалобу на действия чиновника от спора о земле.

Я положил перед ними переписку слесаря.

— Попробуйте по этому делу. Вот даты и ответы. Покажите, что он должен был делать и сколько ждать.

Оба придвинулись к бумагам. Пестель попросил чистый лист, Сергей Иванович стал сверять последовательность писем. При Отряде они так же внимательно разбирали сведения.

Теперь приехали узнать мое мнение. Я мог спросить прямо, указать на слабое место, попросить пересчитать. Они слушали, возражали по существу и снова обращались к документам.

Глядя на склоненные над бумагами головы, я вспоминал Сенатскую площадь. В известной мне истории обоих повесят. Павел Иванович попросил еще чаю. Пока ему наливали, Сергей Иванович нашел ошибку в дате и позвал меня к столу.

Я подошел, и мы продолжили читать вместе.

Через Сперанского я поддержал установленный порядок подачи офицерских проектов. Важно было, чтобы автору отвечали по существу. Когда одну из поправок приняли, Сергей Иванович привез новый текст и показал измененное место. Затем попросил устроить разговор с работниками: хотел узнать, как новое положение применяют на деле.

Вопрос наследования я поднял с Михаилом Михайловичем позднее, узнав о намерении Константина отказаться от престола.

— Мне кажется надо заранее объявить об этом, — сказал я. — Офицеру придется присягать. Он должен знать кому, прежде чем получит два разных приказа.

Сперанский выслушал и уточнил, с кем я говорил. Я объяснил, что прошу его представить вопрос Государю.

Помолчав, он спросил, достаточно ли будет объявления по войскам.

— Объявить следует по войскам, по учреждениям и в печати. Пусть каждый сможет прочесть сам.

Записав несколько строк, Михаил Михайлович пообещал вернуться к разговору после доклада. Хорошо быть внештатным советником. Жаль только, что нет уверенности в реализации своих предложений.

О дальнейших решениях мне сообщали по мере их принятия. Отказ Константина оформили, порядок наследования опубликовали. Николай заранее согласился присягнуть хартии при вступлении на престол.

Получив печатный текст, я отправил Толстому письмо: хотел убедиться, что его офицерам все известно. Тот ответил, что манифест прочитали, порядок объяснили.

Письмо я убрал вместе с манифестом. На столе лежала очередная записка Пестеля. Сергей Иванович собирался приехать к работникам и просил назначить удобный день. Раскрыв календарь, я стал выбирать время для общей встречи.

За годы, пока Сперанский устраивал новые порядки, я привык возить с собой две папки. В одну складывал заводские бумаги, в другую — то, что собирался показать Николаю и Михаилу. Раз в месяц по-прежнему приезжал к ним, хотя это уже были не занятия, а беседы.

Однажды Николай прислал расчет еще до моего приезда и попросил проверить только последнюю часть: первые страницы он уже разобрал с мастером.

Дети за эти годы научились читать и теперь спорили из-за книг. К 1824 году поездки по предприятиям стали настолько привычными, что сын просил привезти ему чертеж, дочь — рассказать, кого я там встретил.

На железную дорогу под Петербургом я приехал как член правления. Компанию учредили с казенным и частным капиталом, по утвержденному уставу. Я владел долей и отвечал за техническую часть. При разработке паровоза мы с мастерами заранее устранили те недостатки, с которыми в известной мне истории возились годами. Машины исправно возили грузы, и мы готовились расширять линию. Проблема была только в металле.

Николай прибыл утром. Поздоровавшись со мной и расспросив о семье, попросил показать сегодняшний состав.

Я назвал вес груза. Сверив его с ведомостью, он проверил время отправления и задержался на строке о возвращении вагонов.

— Здесь почти вдвое дольше. На разгрузке?

Управляющий подтвердил. У склада теснились подводы, грузы принимали медленно, порожние вагоны возвращали позднее расчета.

Николай попросил пройти туда.

Один возчик ждал накладную, другой пытался подать лошадей ближе к ящикам. Машинист уже был готов отправляться за следующей партией, однако часть вагонов еще предстояло разгрузить.

Великий князь посмотрел на часы.

— Вторую площадку надо открыть раньше. Через неделю успеете?

Мастер назвал срок почти вдвое больший. Попросив план, Николай склонился над ним.

Мастер показал, где собираются поставить дополнительный настил. Если открыть площадку сейчас, подводы придется вести поперек действующего подъезда. Разгрузку ускорят ценой задержек при вывозе со склада. Сперва следовало закончить боковой проезд.

Проследив путь на бумаге пальцем, Николай повернулся к управляющему.

— Значит, раньше срока откроем площадку — только прибавим повозок у склада. Делайте проезд первым. Что нужно, чтобы люди работали одновременно на обоих местах?

Я предложил подвозить материал нашими вагонами между обычными отправками. Николай согласился со сроком мастера и поручил управляющему представить расчет расходов на дополнительные работы. Радовало, что за всем этим стояли Черепановы, их ум тут был как нельзя кстати.

Стоя рядом с планом, который Николай придерживал ладонью, я вспоминал маленький паровоз 1809 года.

Инженерным делом увлекался и тот Николай, о котором я знал из прежней жизни. Этот учился на действующих предприятиях, обсуждал со мной расчеты, видел, во что обходится ошибочное распоряжение. Он умел быстро добраться до сути и отказался от собственного предложения, едва убедился, что лишь задержит людей в другом месте.

После осмотра Николай расспросил, как устроен ремонт. Я показал ведомости, запас деталей и список обученных людей.

Копию списка он забрал для Михаила Павловича. Брат занимался артиллерийскими школами и испытаниями, ему нужны были наставники для мастерских.

Как-то раз ко мне заехал Якунчиков. Купец приехал, заранее попросив оставить время для личного разговора. Мы сели в кабинете. Расспросив о детях и выслушав новости, он положил ладони на край стола.

— Хочу попросить тебя о внуке. Когда закончит образование, возьми к себе.

— Ему самому хозяйство по душе?

— Со мной ездит охотно. В расходных книгах разбирается, приказчикам вопросы задает. — Купец помедлил. — Мне важно, чтобы он у тебя начал. Здесь и спросишь, и объяснишь.

Я согласился принять его после учебы. Для начала познакомим с разными работами, затем определим, что получается лучше.

Купец расправил обшлаг.

— Запишу это в последней воле. Хочу, чтобы было всем известно.

Привезти внука он рассчитывал лично, бумаги предпочитал приготовить заранее. Я подтвердил обещание.

После его отъезда я задержался у окна. На перестроенном Полигоне под навесами стояли опытные автомобили. Возле одного мастер объяснял помощнику, что следует проверить.

Я опустился в кресло, собираясь немного посидеть и спуститься во двор. Тут на колени прыгнул Доходяга, и пришлось подхватить его обеими руками.

Кот вырос крупным, плотным, с густой ухоженной шерстью. Пока я устраивался поглубже, он потоптался по жилету, повернулся и улегся. Подняв голову, посмотрел на меня разноцветными глазами.

— Тебя бы теперь заново назвать, — сказал я.

Он потерся щекой о мою ладонь. Я почесал его за ухом.