Через два дня Толстой вновь объявился у Жозефины.

К пленному русскому генералу французы притерпелись и, судя по оживлению в гостиной, решили, что салон он украшает не хуже заезжей оперной примадонны. У камина Федор Иванович лениво переговаривался с пожилым господином, держал бокал так непринужденно, будто жизнь удалась. И ведь почти удалась — если забыть Мальмезон и наши птичьи права.

Он заметил меня и оставил собеседника.

— Григорий Пантелеевич, чего насупился? — хмыкнул он после дружеского приветствия.

— Думаю.

— Это я сообразил. У тебя всегда такая физиономия, когда ты собираешься кому-то вечер испортить.

Я усмехнулся, вроде ж не было еще у меня таких вечеров, преувеличивает.

Поговорить сразу нам не дали. Сперва Жозефина потащила Толстого с кем-то знакомить, следом подвернулся Нито, потом дамы потянулись к роялю. Так и простоял четверть часа в стороне.

Наконец музыканты заиграли, и мы отошли к дальнему окну. Музыка надежно глушила шепот. Да и таиться особенно не надо: семейные дела Толстых на военную тайну не тянули.

— Федор Иванович, мне бы по твоей родне разузнать.

— По всей сразу? — Толстой покосился поверх бокала. — Тогда до утра не разойдемся, нас пол-России.

— По одному человеку. Матвей Федорович.

После глотка вина его взгляд сделался острее.

— Который на Прасковье Кутузовой женат? Ну знаю. А тебе он на кой?

Значит, память не подвела. Копаться дальше в их необъятной родословной смысла не было, меня занимало другое, можно ли через Федю дотянуться до этой ветки.

— Через твоих домашнее письмо ему передать выйдет?

— Выйдет. Только время уйдет.

Вот и славно.

— Значит, верно я вспомнил.

— Григорий Пантелеич, ты мне зубы заговариваешь с таким видом, будто на плаху идешь. Говори прямо.

У рояля Жозефина сидела в полукруге гостей, Нито сцепился о чем-то с молодым офицером. На нас никто не смотрел.

— Кутузов покоя не дает.

Толстой слегка подался ко мне.

— А что с ним? — поднял брови Толстой.

— Здоровье…

— Здоровье? — Граф явно не ожидал подобного разворота.

— Оно самое.

— Ну так чай не мальчик, после такого года. У нас сейчас пол-армии еле ноги волочит.

Вот где собака зарыта. Старик вымотался в тяжелейшей кампании, и тревога за него никого бы не удивила. Попробуй только объясни, отчего меня припекло именно сейчас и зачем вдруг понадобились кутузовские зятья.

Федор Иванович избавил меня от этой мороки сам:

— Опять свои расчеты крутишь?

— Если б расчеты.

— Значит, дело дрянь. Когда ты считаешь, хоть на карте что-то показываешь.

Он сказал это лениво, словно речь шла о погоде, и снова уставился на музыкантов. Душу из меня клещами тянуть он не собирался. За последние годы у нас скопилось достаточно вещей, которые оба предпочитали не трогать.

— Помнишь, что мы планировали на учениях еще до войны? — спросил я тише. — Задолго до Немана.

Он сузил глаза и внимательно уставился на меня.

— Про отступление. Москву. Большую драку на московской дороге.

— Помню. Ты тогда еще деревню какую-то на карте крестиком пометил.

— Да, Бородино. Я был уверен, что мы там сцепимся.

— А вышло иначе.

Федор Иванович произнес это без укора.

— Вышло.

Он нахмурился.

— Тогда я слишком поверил, что события пойдут по накатанной, — голос пришлось понизить, хотя музыка нас прикрывала. — Потом Наполеон угодил в плен, Москву сберегли, раньше времени французов погнали. Всё переменилось. Теперь жду беды, только где она ударит и когда — кто ее знает.

Толстой немного помолчал, покрутил в пальцах бокал.

— Из-за этого за светлейшего переживаешь?

— Из-за этого.

— И сильно прижало?

— Раз уж я полез выяснять, за кем из твоей родни сидит его дочка, сам посуди.

Федор Иванович скривил рот в усмешке.

— Да уж. В пустяках ты бы так не ковырялся. Да и по всем учениям то Бородино вполне могло произойти.

Пожалуй, довольно. Главное он уловил. Толстой повертел бокал.

— Я ведь долго думал про то побоище под Москвой, которое ты напророчил.

— Зря голову забивал.

— В плену времени вагон. Сперва решил: ошибся ты в расчетах. Потом прикинул, сколько всего стряслось между твоими речами и тем днем, когда французы вообще раздумали к Москве идти. Забавно выходит. Сунулся ты со своим советом — глядь, всё уже покатилось куда-то в сторону.

— Редкий дар, — пробормотал я.

— Пакостный, да. Спорить с тобой невозможно.

На том Федор Иванович эту тему и закрыл. Видел он за последние годы достаточно, чтобы привыкнуть к моим странностям. Для себя решил, Гриша иногда чует беду. Откуда — лучше не спрашивать.

— Но почему все же светлейший? — спросил он немного погодя.

Тут юлить было незачем.

— Война не кончилась. Из России их вышибут, дальше государь полезет следом в Европу. Армия на карачках. Кутузов людей беречь умеет, жизнями ради красивых реляций не сорит. За границей такой позарез пригодится.

Федор Иванович кивнул.

— Тут правда. Пригодится.

Сам он цену солдатским головам знал лучше штабных щеголей.

— Да и Михаил Илларионович сдал, — продолжил я. — Старые раны, месяцы в карете по снегам… Короче, приглядеть за ним надо. По-семейному, так сказать.

— Вот теперь я точно вижу, что ты хвостом крутишь.

Я встретил его взгляд. Федор Иванович усмехнулся.

— Да брось. Я же не тайная экспедиция.

Оправдываться было глупо.

— Не начинай.

— И не скажешь?

— Да я сам уже путаюсь, чего стоят прежние мысли при нынешнем кавардаке.

Федор Иванович медленно покивал.

— После всего, что было, подход верный, — бросил он. — Но с Кульневым-то ты попал, еле спасли его.

Ох ты ж… А ведь верно, вот и пример. Значит он всерьез воспримет мою просьбу.

Музыканты закончили пьесу. Салон сразу загомонил, дамы окружили Жозефину, кто-то задвигал стульями. Наш разговор тоже пора было сворачивать.

Толстой допил вино.

— Ладно. До Матвея Федоровича весточку я донесу. Ты только черкни, о чем просить.

— Да обычная домашняя просьба, по-родственному.

— Тогда сладим.

Вот и весь уговор. Риск для Толстого копеечный, тревога моя показалась ему достаточно серьезной. Какими путями пленный генерал собрался тянуть письмо через закрытую границу, карточными долгами, масонами или контрабандистами, гадать я не стал.

К нам уже шел очередной француз. Федор Иванович без запинки перешел на чистейший язык Вольтера и через несколько секунд с обаятельной улыбкой обсуждал парижские сплетни.

Я остался рядом, надо было придумать текст семейного письма, и Михаил Илларионович, глядишь, переживет дурную простуду.

Когда француз отошел, музыканты начали новую пьесу. Мы с графом задержались у окна.

— Так чего Прасковье-то отписать? — Толстой оперся плечом о раму.

Под дубом медицинские советы сочинялись сами собой: закрытый возок, сухое белье после каждого перегона, постельный режим, консилиум при первом же чихе. В парижской гостиной весь этот трактат вдруг показался чушью. Кутузова в домашнем кругу я в глаза не видел. Поди угадай, какого лекаря светлейший подпускает к себе, кого гонит взашей и чьи микстуры велит вылить за окно.

— Пусть родные в оба глаза следят за его здоровьем, — пробормотал я. — Особенно по распутице, после тяжелых трактов… Хорошо бы Беверлея к нему в личное расположение.

Я осекся. В голове сидели Бунцлау и горячка. За подробности из учебника память цеплялась от безысходности. Других ориентиров у меня все равно не осталось. Только Бородино уже хорошо проучило: стоит нам вмешаться, и прежние даты с местами можно выбрасывать.

Толстой терпеливо ждал.

— Ладно, забудь про сырость, — я мотнул головой. — И про тракты тоже. Семья на месте лучше сообразит. Главное, чтобы до весны с него глаз не спускали. Чуть захворает — пусть тормошат докторов, которым он доверяет, и не дают ему геройствовать.

Федор Иванович помолчал, прикидывая.

— Разумно, конечно. После такого похода забота о здоровье старика никого не удивит.

— На то и расчет.

— А как его кутать, Прасковья сама разберется. Батюшку она знает лучше двух арестантов из Мальмезона. Но зная его характер…

Крыть было нечем. Мне досталась строчка из энциклопедии, Прасковья знала отцовское упрямство и капризы, его любимых слуг и доверенных лекарей. Пусть ей только вовремя напомнят поглядывать за стариком.

К нашему окну подошел высокий француз лет сорока. Лицо знакомое — мелькало среди завсегдатаев Жозефины, — фамилию не припомню.

Он кивнул мне и сразу обратился к Толстому:

— Граф, побойтесь Бога. Сделайте милость, только не прикасайтесь нынче к картам.

Федор Иванович изобразил честнейшее изумление.

— С какой стати?

— Я за прошлую среду до сих пор должен вам неприличную сумму. Де Ларош вчера признался, что сидит в той же яме. С такими аппетитами вы распугаете хозяйке весь салон.

Толстой весело осклабился.

— Полноте, шевалье. Я же никого за ломберный стол на аркане не тащу.

— От того и обиднее!

Француз поморщился. Досада была скорее для виду, у него пострадало самолюбие, а кошелек переживет.

— Я вас с долгом не тороплю, — великодушно бросил Федор Иванович.

— Слабое утешение. Легче от него исключительно вам.

Поклонившись, француз вернулся к дамам.

Я проводил его взглядом.

— За среду?

— Да перекинулись парой пулек.

— И сколько снял?

Федор Иванович небрежно назвал цифру. Я еле сдержался от того, чтобы присвистнуть. За такие деньги толковый ювелир мог полгода безбедно корпеть над сложнейшим штучным заказом.

— И много тут таких страдальцев?

Федор Иванович загнул один палец, второй, дошел до мизинца.

— Крупных — четверо. Остальные так, по мелочи.

— По мелочи?

— Гриша, ну надо же пленному офицеру как-то разгонять тоску.

Вот теперь в нем отчетливо проступил тот самый Толстой-Американец. В моей реальности карточная слава гремела за ним до седин. Мемуаристы с упоением расписывали, как хладнокровно он чистил карманы современников и почему трезвому человеку за один стол с ним лучше не садиться. Где там правда, где байка, кто уж разберет. Федор Иванович прямо у меня на глазах снабжал будущих мемуаристов свежим материалом.

— Признавайся: жульничаешь?

Толстой даже бровью не повел.

— Много чести. Они сами лезут отыгрываться, на пустом месте задирают ставки и так пялятся в свои карты, будто взглядом могут масть переменить. Грех банк не забрать. Нормальный игрок от такой публики только жиреет.

Чужую слабину Федор Иванович чуял за версту.

— Жозефина в курсе твоих художеств?

— Разумеется. Пока без дуэлей и скандалов, ее все это только веселит. Вчера сама предупреждала какого-то графа, что русский гусар оставит его без порток.

— И тот полез?

— Аж побежал.

— Раздели?

Федор Иванович самодовольно прищурился. Все ясно, он в своем репертуаре.

За считаные недели этот прохвост успел обрасти знакомствами среди штабных, дипломатов, родовитых эмигрантов и постоянных гостей дома. Я-то воображал, будто он сидит под замком примерно на моих условиях, надзор, тоска. А Толстой обустроился с барским размахом и, похоже, не особо собирался чувствовать себя пленником.

— Ты уже пол-Парижа под себя подмял?

— Пол-Парижа — это ты загнул.

— Четверть?

Он буркнул что-то невразумительное.

— И эта четверть тебе должна?

— Пока только самые азартные.

Тут я все-таки рассмеялся. Федор Иванович тоже повеселел:

— С Михаилом Илларионовичем я все понял. Даем семье весточку, чтобы приглядели за батюшкой. А там бабы кудахтать сами умеют.

— Вот и отлично.

— И ты правда чуешь, что старику грозит беда?

Я вздохнул:

— Настолько, чтобы черкнуть пару строк. А лучше Беверлея приставить.

Толстому этого хватило.

— Тогда сочтемся.

Затея получалась почти безобидной. Государя никто не тревожит, армию никто никуда не тащит; обычная домашняя записка. Прасковья лишний раз спросит отца о здоровье, позовет лекаря, сунет в экипаж сухой полушубок. Может, именно этих мелочей ему хватит. Но зная Толстого, он основательно подберется к этому вопросу, уж если Кульнева вспомнил, значит проникся.

В дальней зале слуги расставили зеленые столы. Дама в шелках, недавно порхавшая возле хозяйки, поймала Федин взгляд и выразительно поманила его веером.

— Гляди-ка, — усмехнулся я. — Париж снова жаждет облегчить кошельки в твою пользу.

— Нельзя мешать людям проявлять благородную щедрость.

Толстой оправил доломан и собрался уходить, но я придержал его за расшитый обшлаг.

— Федор.

— Чего?

— Спасибо.

Он припечатал ладонь к моему плечу и двинулся к игрокам.

Я остался у окна. Теперь все сводилось к нескольким строкам, с остальным разберемся. В том числе с тем, как гусарская записка пересечет кордоны.

На следующем приеме Толстой выловил меня едва ли не у самого входа. Поклонился хозяйке, перебросился с ней парой дежурных любезностей и, проходя мимо, едва слышно бросил:

— Нашел человечка.

При посторонних расспрашивать я стал. Федор Иванович тоже никуда не торопился: поболтал с двумя офицерами, собрал свежие парижские сплетни и чинно сел за карты. Давешний шевалье встретил это кислой миной.

Добраться до Толстого удалось, когда игроки поднялись размять ноги.

— Кто?

Федор Иванович повел подбородком к камину. Там стоял грузный господин с орденской лентой через плечо.

— Виконт де Марсе. Его брат держит торговое дело, постоянно шлет бумаги германским компаньонам. С оказией уйдет и наше послание. Дальше подхватят наши.

Фамилия не говорила мне ровным счетом ничего.

— Давно с ним знаешься?

— Вечеров шесть.

— И уже спелись?

— Он мне дважды продулся в пух и прах. После такого мы почитай кумовья.

Виконт задолжал Феде круглую сумму. Впрочем, выбивать деньги Толстой даже не собирался. За ломберным столом они успели сойтись накоротке, потом несколько раз пересеклись у хозяйки, и тут выяснилась полезная подробность: родственники де Марсе регулярно гоняли коммерческую почту через границу. Подложить к купеческим счетам частное письмо оказалось проще простого.

— Про то, что бумага на русском, он знает? — уточнил я.

— Само собой. В открытую сказал. Даже содержание озвучил.

Так мне нравилось. Нарочитая секретность только усугубит дело. Пленный русский генерал открыто передавал частное письмо; при желании любой жандармский чиновник мог прочитать его от первой строки до подписи. Забота о здоровье престарелого полководца после такой зимы вряд ли растревожит полицию.

— А за кордоном что?

— Брат передаст пакет доверенному человеку, тот ходит дальше на восток. Я попросил отдать письмо кому-нибудь из наших офицеров или прямо Толстым, если встретятся по тракту. Попадет бумага в руки русского дворянина — Матвея Федоровича сыщут.

Федор Иванович объяснял все с безмятежностью человека, которому такой порядок вещей знаком с детства. Громкая фамилия, полковое знакомство, общий приятель по кутежам — порой этого хватало. А у меня зудело спросить: кто повезет, кому передаст, где искать концы, если письмо пропадет? Здесь подобными вопросами голову себе не забивали. Один француз знает другого, у того брат ведет дела в Саксонии, там найдется русский знакомец, а дальше нужную ветвь Толстых кто-нибудь да вспомнит. На мой вкус, все держалось на честном слове и святом авось. Федор Иванович прожил среди этого тридцать лет и тревожиться явно не собирался.

— Сколько ждать?

— Будут дороги чистыми да люди на местах — недели три-четыре. А там уж как кривая вывезет.

Возражать я не стал. Требовать срок до дня посреди общеевропейского похода мог только идиот. Мы даже толком не знали, где сейчас квартируют полки.

Толстой сунул руку за обшлаг и достал сложенный вчетверо лист.

— Держи, днем набросал.

— Уже?

— А чего тянуть?

Письмо вышло на удивление коротким. Несколько светских фраз о здоровье, легкая насмешка над парижским пленом, немного общих слов о делах. Где-то в середине Федор Иванович словно между прочим просил при первой оказии передать Матвею Федоровичу сердечное беспокойство о здравии Михаила Илларионовича. После морозов и переходов, писал он, светлейшему особенно нужен домашний догляд, а Прасковье следует поберечь батюшку.

Сумел упомянуть Беверлея — наверное, это хорошо. Тайными предчувствиями тут не пахло, даже моего имени на листе не оказалось. Толстой вскользь упомянул, что за чаем между пленными офицерами зашла речь о летах главнокомандующего. Комар носа не подточит. Обычная офицерская болтовня.

Я вернул письмо.

— Лихо завернул.

— Я, когда надо, и слогом владею не хуже архиерея.

Я фыркнул. Толстой усмехнулся и спрятал лист.

В тот же вечер де Марсе забрал письмо вместе с короткой запиской Федора Ивановича.

Наутро руки уже чесались выяснить, тронулся ли курьер. Пришлось себя одернуть.

Чем больше мы дергаемся, тем меньше вся эта история похожа на обыкновенную родственную заботу.

Прошло больше недели. Перед очередной партией виконт сам подошел к Толстому и шепнул пару слов. От брата пришла весточка: корреспонденцию на той стороне приняли и отправили дальше на восток с купеческим караваном.

Оставалось ждать. По утрам я теперь раскрывал парижские газеты ради сводок с востока. За мной теперь был не такой строгий контроль, по крайней мере над душой не стоял соглядатай. Уверен, это дело рук Жозефины.

Местные борзописцы врали о войне с редким изяществом. Сегодня русские полки у них едва волочили ноги по сугробам; назавтра французский корпус почему-то уже сдавал очередной город. Кутузов за эту зиму, если верить печати, раз пять успел растерять армию, выжить из ума и чуть ли не умереть. Потом тем же умникам приходилось объяснять читателю, откуда взялись русские авангарды еще на сотню верст ближе.

Важно было, что фельдмаршал по-прежнему командовал. Про здоровье — тишина.

В одном номере подвернулась короткая заметка о заминке главных сил русской армии. Безымянный автор объяснял остановку усталостью солдат и с удовольствием расписывал дряхлость главнокомандующего. Рядом другой молодец бодро сообщал о стычках с казачьими разъездами.

Минут десять я пытался выудить из этой шелухи хоть крупицу правды. Бесполезно. Ставить диагноз человеку за тысячи верст по пасквилю парижского писаки, который Россию разве что на карте видел — глупо.

Я швырнул газету в угол. Хватит. Я спустился в мастерскую, куда уже разрешалось входить. Еще бы.

Со времен разговоров с Нито и минералогом Аюи на верстаке лежала кипа бумаг с эскизами. В ней нашлась зарисовка тепличного побега. Перо передавало контур, живой плоти в нем не было ни на грош, так что пришлось снова вспоминать ветку — изгиб стебля, посадку листьев, тяжесть молодой почки.

Браться за весь грандиозный «Сад Мальмезона» я не собирался. Но и без своего любимого дела я не мог жить. В этом заказе работы на сотни расчетов: каркас, развесовка, соединение разных сплавов, камни, руки доброго десятка ювелиров. Один побег хотя бы помещался в голове целиком.

Для начала годилась боковая ветвь с молодой почкой и тремя узкими листьями.

Сперва я набросал ее в натуральную величину, потом отдельно увеличил сложные места. У природы требовалось украсть главное — тот самый изгиб, благодаря которому кусок металла напоминает живую ветку.

Так что снова пришлось идти в оранжерею. Садовник узнал меня.

— Господин ювелир опять за натурой?

— Нужна та же ветвь у дальней стены.

Он провел меня между кадками, отодвинул соседнюю плеть и придержал ее, чтобы не мешала.

На бумаге ветка казалась послушнее. Я провел пальцами вдоль черешка, проверяя переходы от стебля к листу, сравнил зрелый нижний лист с молодым верхним. Крайний торчал под таким диким углом, что на чертеже любой мастер решил бы, что рука дрогнула. На кусте этот выверт сидел как родной.

Пришлось тут же устроиться с бумагой на колене и поправить эскиз.

Садовник заглянул через плечо.

— Цветок отливать будете?

— До цветка дожить надо. Мне бы сперва со стеблем сладить.

— Бутон-то всяко краше.

— Да, но… надо сперва понять, на чем он держится.

Старик пожал плечами и вернулся к своим делам.

Я отметил еще две точки роста почек и отправился обратно, к тиглям.

Теперь золото. Небольшого слитка мягкого сплава хватало на несколько проб. За целую ветку пока лучше не браться. Если одиночный лист выйдет из-под пунзеля мертвой железкой, всю затею можно без сожалений выкидывать.

С первой заготовкой я провозился часа три. Снова и снова сверялся с рисунком, подрезал кромку штихелем, выколачивал прожилки, переносил точку спайки. К третьему часу на столе находилась вещица, которую можно приложить к эскизу.

Сносно.

Второй лист я сделал чуть уже, кончик вытянул острее. Третий выгнул сильнее вдоль центральной жилы, почти до нарочитости. Эмаль и бриллиантовую крошку пока оставил в покое. Цвет — штука коварная, огрехи формы под ним охотно прячутся.

Через пару часов заныло плечо. Дознания даром не прошли, засидишься со штихелем и мелкой выколоткой — пальцы сводит судорогой. Я отложил инструмент, размял кисть и несколько раз прошелся по комнате.

На столе перед эскизом поблескивали три золотых листка.

Первый нравился больше всего — и именно поэтому доверия внушал меньше остальных. Угробишь на деталь полдня, после чего начинаешь защищать ее как родного ребенка.

Я повертел заготовку, посмотрел с одного угла, с другого и отложил. Утром схожу в теплицу, приложусь взглядом к настоящей ветке — там и станет ясно.

К сумеркам рядом с листками прибавились две медные проволочные припорки и новый рисунок побега. Для заказа Жозефины — капля в море. А вот руке на сегодня хватит.

Кто-то открыл дверь с тихим скрипом. Я ждал лакея с подносом, однако в мастерскую вошла сама хозяйка дома. Я встал и отвесил полагающийся поклон.

Шелестя платьем, Жозефина подошла к верстаку и оглядела разложенные пластины.

— Выходит, слуги не соврали.

— Смотря о чем донесли.

— Сказали, что мастер вернулся к работе.

Я отодвинул табурет, освобождая ей место.

— Пока прощупываю.

По контурам Жозефина сразу узнала тепличное растение.

— Оно пойдет в большой букет?

— Возможно. Посмотрим, получится ли у меня сделать из металла живую ветку.

Она склонилась над столом и долго изучала работы.

— Который по душе вам?

Я указал на первый.

— А мне — средний.

— Отчего же?

— Он точнее передает тот куст, что цветет у меня за стеклом.

Пришлось еще раз сравнить заготовки.

— Завтра сверю с натурой, — сказал я.

Жозефина улыбнулась и перевела взгляд на рисунки.

— Прислать вам гравюры Редуте из библиотеки?

Заманчиво.

— Буду признателен, они пригодятся.

— Распоряжусь с утра.

У верстака Жозефина помедлила еще немного. За прежний отказ не попрекнула, про сроки не спросила и вообще повела себя на редкость милосердно. Я мысленно поставил ей за это жирный плюс.

У самого выхода она заметила газетный лист на краю стола.

— Ждете известий о вашей армии?

Я промолчал, не хотелось грубить.

Жозефина задержала на мне долгий взгляд, пожелала доброй ночи и вышла.

В мастерской остался приятный аромат ее духов. Меня аж повело. Пришлось даже потрясти головой, сгоняя наваждение. Не хватало еще амурных дел с французской императрицей…