Взяв кристалл, я снова покрутил его в пальцах, подставляя разными гранями свету из окна. С Аюи чертовски хотелось поговорить по делу, отбросив басни, которыми я до этого кормил французских инженеров. Загвоздка была в том, что мои знания опережают местную науку, поэтому поговорить по душам не получится.

— Первым делом прикидываю, где могу все загубить, — ответил я.

Проведя ногтем вдоль естественной грани, которую показывал раньше, я развернул кристалл и ткнул в участок. Аббат принял камень, долго изучал его через лупу и поднял глаза:

— Ждете, что он расколется именно здесь?

— Скорее, опасаюсь.

Нито усмехнулся. Аюи сохранил прежнюю серьезность, достал из кармана изящный футляр и открыл его. В бархатных гнездах лежало несколько образцов. Профессор, похоже, собирался устроить мне полноценный урок.

— В таком случае взгляните на это.

Аюи положил рядом два куска кварца, разные по размеру и подозрительно похожие формой, затем указал на грани и предложил сравнить углы между ними.

Затею я раскусил. В моем времени такую элементарщину вдалбливали студентам еще на первой лекции. Аюи годами обмерял настоящие, кривые булыжники и сам сводил наблюдения в систему.

— Углы почти один в один, — сказал я.

— Именно. Внешность камня переменчива, соотношение плоскостей остается незыблемым.

Взяв третий образец, он продолжил объяснять. Я слушал, стараясь не ляпнуть лишнего и не забраться туда, куда Аюи еще только прокладывал дорогу. Нечего тут пенять историю, пусть сами вертятся. Пару раз чуть не сорвался на современный термин, поэтому приходилось на ходу подбирать слова, подходящие мастеру начала девятнадцатого века. На третьем образце все-таки дал маху:

— Значит, и направление раскола здесь будет такое же?

Аюи покачал головой и вернул мне первый камень.

— Присмотритесь. Вы поспешно перенесли свойства одного признака на другой.

Приглядевшись, я признал, что поторопился.

— Согласен. Свалил все в одну кучу.

— Для практика это естественно, — отозвался Аюи. — Вы видите результат. А приходится докапываться до первопричины.

До сих пор Нито почти не вмешивался. Теперь он потянулся за образцом: его интересовала более приземленная, ювелирная сторона разговора.

— Допустим, вы уверены в материале. Сколько веса вы готовы пустить в стружку ради идеальной формы?

— Смотря какая задача.

Он взвесил кристалл на ладони.

— Серьги.

— А раз нужна пара, буду резать. Визуальное единство дороже каратов. Полного совпадения в природе не бывает, так что один камень придется «подтянуть» под другой.

— А если кольцо?

— Тут буду биться за каждый гран, пока размеры не начнут мешать посадке.

Нито перевернул кристалл.

— Я бы снял здесь еще немного.

Он указал на боковой участок и объяснил, как расположил бы камень. Я собрался возразить, затем представил эту конструкцию на руке. Для дневного кольца решение выходило в принципе здравое.

— Для вечернего я бы оставил как есть.

— Из-за веса?

— Из-за цвета. В сумерках другая игра.

Нито вопросительно вскинул бровь. Наблюдавшая Жозефина, подала знак лакею. Один принес свечи, другой прикрыл ставню, убрав часть дневного света. Мы сгрудились вокруг футляра.

Я развернул камень так, как поставил бы его в вечерний гарнитур.

— Видите? При свечах цвет становится гуще и глубже. Под другим углом включения сразу заметны. То, что хорошо для завтрака, на балу не «играет»…

Нито попробовал свой угол. Минут пять мы сравнивали оба варианта и сошлись на простом выводе, что из одного и того же сырья можно сделать две разные работы под разные заказы.

Аюи следил за разговором с явным интересом.

— Я измеряю кристалл, чтобы понять, как он устроен, — подвел он черту. — Вы же оба добавляете интересы человека, который будет носить камень.

— И место, где он его наденет, — вставил Нито.

— И освещение, — добавил я.

К третьему часу я с азартом вертел камни, спорил об оправах и уже забыл, что вообще-то собирался держать принципиальный бойкот. Жозефина едва заметно улыбнулась.

Тем временем Нито попросил разрешения взглянуть набросок «Сада Мальмезона». На листе были только основной эскиз — все, что я успел начертить до нашей размолвки.

— Хотели скопировать натуру? — спросил он.

— Мне нужна узнаваемость, копия утяжелит.

— И велика ли разница?

Он придвинул бумагу, и мы оба склонились над эскизом.

— Если копировать каждую жилку, металл получится тяжелым. Слишком сильное упрощение даст банальный лютик, и растения из Мальмезона в нем никто не узнает.

Нито взял перо и парой штрихов изменил наклон листа, развернув плоскость к зрителю чуть выгоднее. Правка мне понравилась.

— Для композиции — самое оно.

— Вас что-то гложет?

— У живого побега лист сидит иначе. Поверну еще и соседний — ветка станет красавицей, хотя любой мало-мальски толковый ботаник меня за это распнет.

Аюи весело рассмеялся.

— Ботаника я вам найду, не беспокойтесь.

— У Ее Величества он и так под рукой, — напомнил Нито.

Все трое посмотрели на Жозефину. Она с загадочной улыбкой пододвинула к нам чистый лист и мы продолжили. Нито пекся о том, как украшение будет смотреться с трех шагов. Я хотел сохранить характер растения, прикинуть вес золота и сразу подумать о креплении камней. Аюи тем временем заинтересовался другим: по каким признакам я вообще отличаю один вид от другого, если половину деталей приходится менять ради красоты?

Четкого ответа у меня пока не было.

Перехватив перо, я исправил изгиб и вернул лист Нито. Тот тут же подправил соседний элемент. Рисунок становился изящнее с каждым штрихом, и вместе с тем все дальше уходил от природного оригинала.

— Вот в этом весь затык, — сказал я. — Буквальность даст добротную ремесленную поделку. Отпустишь фантазию слишком далеко — потеряется сам Мальмезон.

Аюи подтянул рисунок к себе и изучил наши каракули.

— Значит, для начала надо решить, какие черты растения можно сохранить.

Готового ответа не нашлось ни у меня, ни у Нито.

Нито еще раз изучил оба варианта и провел кончиком пера вдоль моей линии.

— Сохраните листья как есть, и после сборки половина нижних окажется закрыта.

— А коль разведу их шире — любой ботаник спросит, что за сорняк мы изобрели.

— Значит, надо…

Аюи обернулся к Жозефине:

— Кажется, господа пытаются по памяти решить спор, для которого достаточно прогулки.

Она улыбнулась:

— Я как раз собиралась ее предложить. В оранжерее есть пара экземпляров, которые непременно должны войти в композицию.

Нито отложил перо. Еще вчера клялся, что палец о палец не ударю ради этого заказа, а сегодня с жаром обсуждаю наклон листиков. С другой стороны, я не против помочь сделать эскиз, не мне же воплощать его в жизнь.

За ночь нападало снега. К полудню от него остались грязные полосы в тени кустов и тонкая ледяная корка на дорожках. На ходу я пожалел, что поленился застегнуть сюртук доверху: через распахнутый ворот быстро стало зябко, пальцы в перчатках начали мерзнуть.

Аюи шагал медленно и мы с Нито подстраивались под него. Жозефина тоже держала спокойный темп. С главной аллеи она свернула к длинному застекленному зданию, за окнами которого виднелась густая зелень.

С первого шага в оранжерее стало жарко и даже влажно, печи топили на совесть, по стеклам стекали крупные капли, пахло очень ароматно. В глубине работали садовники, а между массивными кадками оставались достаточно широкие проходы.

Жозефина уверенно направилась к первому кусту.

— Мы дважды переносили его, — заметила она. — Зимовал плохо, капризничал. Только прошлой весной наконец набрал силу и зацвел.

Присев, я заглянул под низкие ветви. Листья сидели так плотно, что претензии Нито к моему эскизу сразу стали понятны.

— Повторим каждый лист буквально — нижний ряд после сборки сольется в сплошную массу, — сказал он, присаживаясь рядом.

— Можно развернуть ветку и показать ее сверху.

— Высота изделия поплывет.

По привычке я полез за кулибинской авторучкой и только тут вспомнил, что ее у меня нет.

У следующего куста листья оказались совсем другими, длинными и прозрачными на свет. Жозефина рассказывала о каждом растении как о старом знакомом, какое погибло, какое переставили ближе к печам, какое пережило заморозки. Она помнила историю каждого саженца.

Возле очередной кадки Жозефина остановилась.

— Вот это должно быть в работе обязательно.

Я присмотрелся к тонким ветвям и вытянутым листьям.

— Когда зацветет?

— Весной.

Жозефина запнулась. Мы оба вспомнили вчерашний разговор и то, насколько туманно выглядели мои перспективы к весне.

— Что ж, пока придется довериться рисункам Редуте, — буркнул я.

— Я велю их потом принести, — пообещала она и повела нас дальше.

Нито тем временем попросил садовника развернуть горшок к свету.

— Здесь я бы вообще обошелся без камней. Только металл.

— И в самом цветке?

— В центре можно оставить один крупный. Листья выйдут тяжелыми, нужно будет усиливать стебель.

Я прикинул в уме толщину заготовки.

— Эмаль?

— Скорее всего.

— Прозрачная, по золоту?

Нито еще раз присмотрелся к прожилкам, и как-то странно взглянул на меня.

— Наверное.

Через минуту я уже прикидывал, до какой степени можно истончить металл, а потом сам попросил у Жозефины бумагу. Вчерашний отказ работать наверняка она помнила прекрасно, однако ограничилась просьбой к садовнику. Вскоре мне принесли лист и перо с чернилами.

Я набросал крепление ветви в двух вариантах. Когда закончил, Жозефина стояла за плечом и изучала рисунок. Она едва заметно усмехнулась, кто-то совсем недавно обещал ничего не делать.

— Это просто эскиз. Ничего не значит.

— Разумеется, — иронично отозвалась она и двинулась дальше.

У Нито подозрительно дрогнули плечи. Вот сволочь. Смеется?

Так мы и шли от кадки к кадке. Где-то камень явно мешал, и эмаль справлялась лучше. В другом месте я настоял на рубине или шпинели в сердцевине. Нито показывал, как облегчить основу, чтобы цветок не выглядел куском чугуна на тонком стебле.

Аюи материалы почти не интересовали.

— Любопытно, месье Саламандра: здесь вы готовы перекроить все положение листьев, хотя у прошлого куста старались сохранить каждый дюйм. Почему?

Пришлось объяснять.

— Здесь человек замечает силуэт листа и чашечку. Если изменить расстояние между ними — растение останется узнаваемым. У того куста весь «характер» держится на расположении листьев вдоль побега.

— Стало быть, вы сами назначаете «главные» признаки?

— Выходит, что так.

Нито вмешался:

— А если ваш «главный признак» портит композицию?

Я посмотрел на него.

— Тогда придется искать другое растение.

Нито расхохотался.

К очередным розам мы добрались в конце строения, смотреть там было почти не на что. Жозефина выбрала несколько кустов, и тут мы с Нито завязли. У одной розы важен изгиб стебля, у другой — форма нераскрытого бутона. Пришлось кроить на ходу, здесь распустившийся цветок, там бутон, дальше голая ветка.

— Три розы — это перебор? — спросила Жозефина.

Я прикинул основание композиции.

— В куче — да. Разведем их и оставим главной одну — может сработать.

Она указала на соседний сорт.

— Этот?

— Лучше поставить его вторым. У него ветка характернее. Даже по одной ветви сорт можно будет узнать.

Жозефина велела садовнику пометить оба куста.

Под конец Аюи устал и попросил разрешения присесть. В оранжерее мы и так задержались дольше, чем планировалось, да и Нито пора было возвращаться в Париж, у дома вдалеке ждали экипажи. После тепличной температуры на улице сразу стало зябко, к дому шли медленно, подстраиваясь под шаркающую походку профессора.

Перед посадкой в карету Нито задержался.

— Дельно сегодня вышло, месье Саламандра. Захотите обсудить оправы или камни — буду рад.

— Взаимно, — ответил я искренне.

Аюи напомнил о редком кристалле, который обещал привезти. С ним о новой встрече я договорился еще охотнее. Жозефина наблюдала за этим с едва заметной улыбкой.

Подождав, пока экипажи скроются, я повернулся к парку.

— Ваше Величество, позволите еще немного пройтись?

— Конечно. Только не задерживайтесь, скоро стемнеет.

Что-то она добрая. Хотя, вон соглядатай маячит. Странный он.

Жозефина пошла к дому, а я выбрал дальнюю дорожку. Я шел медленно, привыкая к холоду после оранжереи. За спиной держался жандарм, я настолько привык к сопровождению, что почти перестал обращать на него внимание. Снег успел растаять, только в тени кустов серели клочья, да изредка под подошвами попадалась ледяная корка.

Я перебирал разговоры с Аюи, наброски и эту затею с «Садом Мальмезона». Как красиво вчера отказывался, как держал фасон! А сегодня спорю о наклоне розовых бутонов. Да уж, репутацию сурового пленника можно хоронить.

За поворотом стоял старый дуб в два обхвата, корявый, с тяжелой изломанной кроной. Листьев на нем давно не осталось, поэтому дерево просматривалось целиком: толстые корни у земли, развилки ствола, тонкие верхние ветви. После нескольких часов разговоров о «природной правде» я и его разглядывал по-мастерски, прикидывая распределение массы, старые трещины и разницу между южной и северной сторонами кроны.

И тут я вспомнил Андрея Болконского и тот дуб у дороги.

Эту сцену я помнил со школьной скамьи. До рождения Льва Николаевича оставалось еще лет шестнадцать, зато его родственник Федор успел угодить со мной в переплет, получить генеральский чин и теперь выяснял, почему французская казна кормит его по полковничьей норме. Толстовские готовились к великому роману загодя. Знай Федя, что его приключения когда-нибудь станут разбирать литературоведы, он наверняка потребовал бы процент еще и с тиража.

Я вспомнил толстовского Кутузова и улыбаться расхотелось.

Бородино, Тарутино, гонка за остатками Великой армии, а дальше — смерть. Помнился Бунцлау, дату уж не припомню сходу. Вроде был апрель, весна тринадцатого года, уже за русской границей. Если считать от нынешнего декабря, в прежней истории Михаилу Илларионовичу оставалось около четырех месяцев.

С подробностями было хуже. Тяжелая дорога, слякоть, воспаление легких — вот почти все, что сохранилось в памяти. Человеку глубоко за шестьдесят, дважды раненному в голову и только что вынесшему такую кампанию, весенняя сырость могла дорого обойтись. Светлейший ушел с армией на запад и до конца войны не дожил.

Я отошел от дуба и прошелся по подмерзшей дорожке. С какой стати теперь все обязано идти по-писаному?

Москва уцелела. Наполеон ушел раньше срока. Мы били по штабам и обозам, мешая французам отступать привычным порядком. До сих пор ранний уход Бонапарта я записывал нам в плюс, а теперь пришлось признать неприятную вещь: сам французский император тоже кое-что выгадал.

В прежней истории он тянул до последнего, и к концу отступления от армии осталась измученная толпа. Сейчас из России вышло на несколько тысяч больше закаленных солдат. Новобранцев Наполеон наберет, ветеранов, умеющих держать строй и ставить батарею под огнем, придется беречь. Еще важнее лошади. Тогда французы потеряли в России почти весь конский состав; если сейчас Бонапарт вывел хотя бы часть кавалерийских и упряжных лошадей, весной нам достанется куда более крепкий противник.

Насколько крепкий — Бог весть, потому что в Мальмезоне я знал все с салонных разговоров, где каждая сторона старательно приукрашивала собственные подвиги. Французы могли потерять даже больше прежнего, мы тоже могли заплатить за ранний отход иначе. Рассчитывать на старую историю всерьез уже нельзя. Слишком многое поменялось.

Александр на границе не остановится. Он будет давить на Наполеона, пока тот не успел собрать новую армию, а значит, впереди снова походы, ночевки вповалку и долгие версты по весенней распутице. Кутузову придется идти вместе со всеми.

Вернувшись к дубу, я провел пальцами по его коре и снова перебрал сроки. Апрель, Бунцлау. Маршрут русской армии уже мог пройти в стороне от Бунцлау.

Корпуса способны ускориться, застрять в боях, повернуть к другому городу. Кутузов может слечь в какой-нибудь деревне на месяц раньше или пережить ту весну. На старую хронологию больше не опереться.

Москва в моей памяти заканчивалась пожаром, а здесь она уцелела. Бонапарт должен был задержаться в России дольше — теперь ушел раньше. Федя в прежней жизни точно не сидел в Париже генерал-майором. С какой же стати Кутузов обязан добраться именно до своего Бунцлау?

О последних днях фельдмаршала у меня сохранились только общие сведения. Кто был рядом, что советовали врачи, насколько он берег себя в дороге — не знаю. В прежней истории оставалось четыре месяца, вот только после моих вмешательств и этот срок ничего не гарантировал.

Одной тревогой сыт не будешь. Если знания из будущего еще способны принести пользу, пользоваться ими следовало сейчас. Самая очевидная идея — письмо лично Кутузову — выглядела идиотской.

«Ваша светлость, весной извольте одеваться теплее, не лезьте в сырость и слушайте докторов». Чушь же! Еще туда приписать рецепт чая с малиной и наставление держать ноги в тепле. Даже если эта эпистола чудом пересечет границу и попадет к главнокомандующему, пленный штабс-капитан, внезапно озабоченный здоровьем фельдмаршала, вызовет вполне понятные вопросы. С какой стати такой интерес к весенним простудам?

Можно рубануть конкретикой и назвать апрель, Бунцлау, проклятую дорогу. После задушевных бесед с французскими следователями я слишком хорошо представлял продолжение: стоит назвать один точный факт, и господа офицеры сразу спросят об источнике осведомленности. К тому же Бунцлау уже перестал быть надежной точкой. Армии сменили темп, весной Кутузов может оказаться где угодно. Какой смысл предупреждать о колдобинах на дороге, по которой он, возможно, вообще не поедет? Кажется, я начинаю мыслить по кругу. Но что делать?

Обогнув дуб, я попробовал составить в уме письмо государю. Выходило еще паршивее.

Александру можно было бы написать об усталости армии, почтенном возрасте Кутузова и необходимости дать старику передышку. Если Бонапарт действительно сохранил костяк опытных частей, любая заминка русских войск сыграет ему на руку. Советовать императору сбавить темп кампании из золотой клетки под Парижем — еще большая чушь.

Да и Александр сам знает возраст фельдмаршала, его старые ранения и запредельную усталость. В штабе хватало врачей и адъютантов, способных заметить, когда главнокомандующий выдохся. Записулька от пленного офицера не откроет Государю Америку.

Допустим, я докричусь до штаба с предупреждением о Бунцлау. В апреле Кутузов объедет город стороной и промокнет до костей в другом месте. Может слечь в марте или вообще пережить весну, а я выставлю себя дураком с бессмысленным пророчеством. За даты и географию цепляться бессмысленно.

Я снова остановился у дуба. Когда-то знание будущего казалось запасом готовых ответов. Чем сильнее мы меняли события, тем меньше пользы оставалось от прежних дат и маршрутов.

Зато Кутузов оставался тем же человеком. Ему глубоко за шестьдесят, за спиной два страшных ранения и эта тяжелая кампания. Впереди зимние дороги и долгие переезды. Тут и Нострадамус не требуется, любой лекарь начнет беспокоиться за здоровье старика.

Кутузову писать глупо, Александру дерзко.

Я остановился у злосчастного дуба и вспомнил одну деталь, которая заставила улыбнуться.

Кажется, я знал, как вытащить фельдмаршала из-под удара.