На следующее утро я проснулся с твердым намерением перестать гадать, что думает обо мне Александр. Силы воли хватило до умывания: плеснув в лицо водой, я опять вспомнил пластину, взгляд Государя в галерее и обратную дорогу, которую мы провели в молчании.

Когда вошел Толстой, я застегивал мундир.

— Григорий, пойдем. Пахомов привез Сычева.

Я повернулся к нему:

— Того самого?

— Его. Будем разбирать представление. Заодно познакомишься.

Взяв трость, я вышел вслед за ним. Про Сычева вся армия говорила, еще и саламандровцем называла. По дороге Федор Иванович объяснил, что показания уже собраны. Командир представил егеря к награде за действия в бою, а после известия о ранении Наполеона пришлось уточнять обстоятельства выстрела. Товарищи подтверждали время и место; сам Федот говорил осторожно.

— Пахомов с ним побеседовал. Хочет взять на обучение, — добавил Толстой.

Это хорошо, нам такие нужны. Наш командир стрелков стоял возле окна. Обрадовавшись Пахомову, я пожал ему руку. Выглядел он довольным.

Перед столом переминался человек. Молодой скуластый егерь с покрасневшими от холода ушами держал головной убор обеими руками и старательно смотрел перед собой. Рядом его непосредственный начальник раскладывал бумаги.

— Знакомься, Федот, — сказал Федор Иванович. — Полковник Саламандра.

Сычев посмотрел на меня, потом на Пахомова и, дождавшись его разрешающего жеста, вытянулся.

— Здравия желаю, ваше высокоблагородие.

— Здравствуй, Федот.

Я сел сбоку, прислонив трость к стулу. Пахомов остался возле егеря. На столе лежал набросок местности, и Толстой попросил показать, где находилось отделение перед отходом.

Отвечать Федот начал слишком громко: стоял на назначенном месте, исполнял приказ, старался поражать неприятеля по возможности верно. Произнося все это, он несколько раз покосился на меня.

Пахомов подвинул к нему рисунок.

— Покажи ту насыпь, о которой мы говорили.

Наклонившись над столом, егерь нашел ее и провел пальцем к дороге. За кустами проходили французы, и с его места можно было стрелять через просвет. Рядом находился товарищ, остальные держались дальше, ближе к низине.

— Вот здесь мы потом уходили, — сказал Федот. — А они от дороги подавались, старались нам наперерез.

По словам командира, Сычев с товарищем оставались у насыпи, пока отделение выбиралось из низины. Стрельбой они задержали французов, после чего успели присоединиться к своим. Именно за это он и подал представление, еще до разговоров о Наполеоне.

Найдя нужное место в бумагах, Толстой прочел его и кивнул Пахомову. Тот попросил Федота вернуться к появлению офицеров.

Теперь егерь говорил проще. Сначала на дороге показались всадники, затем подъехало еще несколько человек. Возле одного остальные придержали лошадей; к нему поворачивались, его ждали. А после и вовсе гонцы бегали туда и обратно, Федот решил, что перед ним важный начальник.

— Через просвет целиком его видел? — спросил Пахомов.

— Пока подъезжал, видел. Потом другие заслонили. Я дождался.

О расстоянии они уже говорили прежде. Уточнив, по чему егерь его прикидывал, Пахомов попросил показать на рисунке край дороги. Федот назвал ориентиры и объяснил, какое место лучше всего просматривалось.

Вопросов Пахомов задавал мало, зато всякий раз добирался до существенной подробности. Сам я, пожалуй, потратил бы вдвое больше времени и все равно вряд ли столько нюансов выяснил бы. Мастера, признанные мастера своего дела.

— После выстрела что увидел?

— Там один развернул лошадь. Другие подъехали близко. Тот, в кого целился, за ними скрылся.

— Само попадание видел?

— Никак нет.

Опять взглянув на меня, Федот добавил:

— Товарищ говорил, человека поддерживали. С его места видно было дальше.

Начальник показал запись: второй егерь действительно это подтвердил. Время совпадало с сообщением о ранении Наполеона, положение французской группы тоже подходило.

Пахомов ограничился еще одним вопросом — когда прозвучал приказ отходить — и отступил от стола.

Пока Толстой читал, Сычев стоял неподвижно, сжимая головной убор.

— Пахомов сказал, ты хотел попасть к нашим стрелкам, — произнес я.

— Так точно, ваше высокоблагородие. Про вас у нас давно рассказывали.

— И что же?

Егерь смутился.

— Что вы французских начальников за полверсты снимаете. А бывает, и дальше. Правда ведь?

При моем взгляде Пахомов опустил глаза к рисунку, пряча улыбку. Выслушивать такое в присутствии лучшего стрелка Отряда было особенно приятно.

— Это тебе лучше у него спросить, — сказал я. — Я оружием больше занимался.

Федот посмотрел на Пахомова с таким интересом, что тот все-таки улыбнулся.

— Дальность потом разберем. Ты господину полковнику расскажи, зачем офицера выбрал.

Помяв край головного убора, егерь ответил:

— Думал, старшего уберу, нашим полегче будет. Пока они там разберутся.

Помолчав, он добавил уже тише:

— И самому отличиться хотелось. Чтоб тоже рассказали.

Знакомое желание. Пару минут назад я сам с удовольствием расспрашивал, что говорят о Саламандре. Правда, Федот ради будущей славы оставался под огнем

— А твой товарищ где сейчас? — спросил я.

— При роте. Мы вместе пришли, он внизу ждет.

— Значит, за отход вас обоих представили?

Начальник подтвердил: второй егерь тоже назван в представлении. Хорошо, что я спросил.

Закончив читать, Толстой отложил бумаги.

— Приказ Сычев выполнил.

Офицеру он указал, что следует уточнить в донесении. Вероятное попадание в Наполеона надо изложить с перечислением свидетельств, отдельно от подтвержденных действий при отходе.

— К Знаку отличия Военного ордена представим за действия у насыпи, — сказал Федор Иванович. — О денежном пожаловании обоим я походатайствую.

Федот слушал очень внимательно. Толстой пояснил, что окончательное утверждение еще впереди и о нем сообщат через командира. Егерь поблагодарил.

Дождавшись, пока офицер сделает пометки, Пахомов заговорил:

— Я прошу перевести Сычева к нам. Возьму на подготовку.

Командир согласился отпустить егеря после оформления. Оставалось спросить самого Федота, сохраняет ли тот свое желание.

— Так точно, ваше сиятельство.

— Тогда Пахомов тобой и займется. Начнешь вместе с пополнением.

Впервые за все утро Федот открыто улыбнулся.

Толстой поручил Пахомову сохранить копию наброска и разобрать случай с инструкторами, особенно выбор места и отход. Забрав рисунок, тот объяснил Сычеву, где его найти после получения приказа о переводе.

Егерь повторил, чтобы запомнить, и, когда я уже поднялся, спросил:

— А товарища моего посмотреть можно? Он стреляет хорошо. Мы с ним сработались.

Получив согласие его командира, Пахомов указал на дверь:

— Позови. Побеседуем.

Сычев вышел так быстро, что я едва успел отступить с дороги. С лестницы донесся его голос, сразу совсем другой — радостный. Пахомов освобождал место возле стола и поворачивал рисунок, чтобы пришедшему было удобнее показывать.

Через несколько дней мы с Толстым приехали на награждение командиров. Я еще снимал шинель, когда меня заметил Раевский.

— Григорий Пантелеевич! Идите сюда, дайте вас обнять.

Передав одежду слуге, я подошел. Николай Николаевич обнял меня, отступил на шаг и посмотрел на эполеты.

— Ну вот, теперь и по чину к нашему собранию подходите.

Я рассмеялся. Когда Юсупов собирал нас обсуждать дела Отряда, о моем чине не вспоминали даже, говорили больше о деньгах, оружии и людях.

— Я рад вас видеть, Николай Николаевич.

Сжав мою руку, он поздоровался с Толстым.

— Петр Иванович здесь? — спросил Федор Иванович.

Раевский указал на окно, возле которого Багратион разговаривал с Барклаем.

Я на мгновение остановился, сжимая набалдашник трости. В моей памяти он не дожил до конца войны. У тут, смотри-ка… Петр Иванович что-то объяснял собеседнику, придерживая пальцами край перчатки.

К ним мы подошли вместе с Раевским.

Багратион повернулся, приветствовал Толстого и протянул мне руку.

— С возвращением, Григорий Пантелеевич. Федор Иванович рассказал, как вы устроились у французского мастера.

— Благодаря ему мы и продержались, Петр Иванович.

— Хорошо, что вы о нем позаботились.

На вопрос об Отряде ответил Толстой: Пахомов принимает пополнение, оружейные мастера работают, прежний порядок сохранен.

— Мне ваши люди пригодились, — сказал Багратион. — Вовремя сообщали, где французы собираются. Успевали развернуть пехоту.

Раевский напомнил о перекрестке возле переправы, который французы пытались занять во время наступления. Одни союзные части уже ушли вперед, другие только подходили к реке. Потеря дороги вынудила бы возвращать передовые соединения.

— Я застал Петра Ивановича у батареи, — рассказал он мне. — Думал, будем прикрывать отход. Он велел разворачивать корпус и ждать соседей.

Собрав под свое командование подходившие части, Багратион удержал перекресток, затем ударил вместе с прибывшими подкреплениями. Об этом Раевский говорил коротко: остальные, судя по всему, хорошо помнили подробности.

— Французы рассчитывали задержать всю армию, — добавил Николай Николаевич. — В итоге сами отвели людей.

Барклай пояснил, что к тому времени удалось подготовить переправы и изменить порядок движения резервов. Говорил он спокойно, называя части, которые пришлось повернуть к угрожаемому месту. Войска находились на разных берегах, сведения приходили с опозданием, и при всем этом требовалось продолжать наступление.

— И обозы у нас оказались вовремя, — сказал Толстой. — Передовые группы получили все, что ждали.

Корпус Раевского оттеснил французов от выходов с переправы и удерживал место, где разворачивались подходившие войска. Пропустив артиллерию, они смогли наступать дальше.

Слушая их, я думал о Москве. Здесь ее сохранили, до Бородино война так и не дошла. Эти люди привели армию к Парижу, пока я чинил чужие застежки и считал дни между полицейскими проверками.

У дверей показался Кульнев. Толстой сразу пошел ему навстречу, а я отодвинул стул, освобождая проход.

На протезах Яков Петрович передвигался с опорой; рядом держался сопровождавший его человек. Мы подошли поздороваться, когда он добрался до приготовленного кресла.

Сев и переведя дыхание, Кульнев первым делом спросил о Пахомове.

— Пополнение набирает, — ответил Федор Иванович. — Двух егерей присмотрел.

— Хорошо. Инструкторов оставь пока при мне. Разберем, кого к молодым ставить, кого к оружейникам.

Договорившись с Толстым обсудить это после награждения, Кульнев повернулся ко мне.

— И у меня к тебе просьба будет, Григорий. Далеко потом не уходи.

При появлении Александра мы заняли места. Государь приветствовал собравшихся; рядом с ним находился Кутузов. Обращаясь к фельдмаршалу, Александр говорил о том, как тот согласовывал действия армий и командиров, как довел кампанию до конца. Я смотрел на Михаила Илларионовича и радовался, что он сам слышит эти слова.

Первым вызвали Багратиона. За руководство крупными силами, удержание угрожаемого направления и последующие победы ему объявили производство в генерал-фельдмаршалы. В представлении перечисляли заслуги всей кампании; рассказ Раевского занял среди них небольшое место.

Петр Иванович поклонился Государю. Возвращаясь, встретился взглядом с Раевским, и тот широко улыбнулся. Я тоже улыбался, совершенно забыв, какое выражение лица уместно на церемонии.

Следом вызвали Барклая. Объявляя о его производстве в генерал-фельдмаршалы, перечислили, где он вовремя сосредоточил войска, как руководил армией и продолжал наступление, срывая французские замыслы.

Дальше называли командиров корпусов, дивизий, кавалерийских и отдельных отрядов. Одним вручали орденские знаки, другим объявляли пожалования и новые назначения. Отсутствующим награды предстояло передать по месту службы.

Знакомых имен было много, и я старался запомнить, за что отмечали каждого.

Раевскому объявили награду за действия корпуса у переправы. Дохтуров удержал занятую позицию, дав соседям завершить развертывание; Милорадовича и Коновницына награждали за руководство передовыми частями и своевременную помощь войскам, вступившим в бой.

Платов принимал поздравления за действия казаков: разведку, преследование и перехват французских сообщений. Уварова отметили за прикрытие фланга и поддержку пехоты конницей. Говоря о Витгенштейне и Тормасове, перечисляли их успехи на самостоятельных направлениях.

Ермолова награждали за помощь в управлении войсками. В артиллерийских представлениях назвали Кутайсова и командиров батарей, поддерживавших наступление. Услышав фамилии Остермана-Толстого, Тучковых, Неверовского, я стал искать их среди собравшихся, пытаясь вспомнить лица по знакомым портретам.

Затем читали о действиях Давыдова, Фигнера, Сеславина и Дорохова: добытых сведениях, перехваченных сообщениях, ударах по французским обозам. Один эпизод Толстой негромко пояснил мне: получив вовремя донесение, командир изменил путь колонны и подошел к противнику с другой стороны.

Дошла очередь до людей Отряда — офицеров, инструкторов, стрелков и оружейных мастеров. При имени Пахомова я вспомнил, как он поворачивал набросок местности перед Сычевым. После награждения ему предстояло вернуться к тому же столу, принять новых людей и снова терпеливо выяснять, кто что умеет.

Толстой хмыкнул, что его награда деньгами и генеральское звание здесь не объявили, так как оказывается на это в дороге целый бал устроили, смачно шутя о том как в плену русские офицеры умудрялись звания получать. А мое полковничье звание тоже было не сейчас объявлено, так как Государь захотел отдельно и лично это сделать, не при остальных. Наверное, какая-то логика в этом была. Не хотелось думать что это из-за того, что у остальных появилась бы зависть.

Когда назвали Кульнева, он поднялся возле кресла, держась за опору. Александр подошел к нему сам. Говорили о боях до ранения и о службе при Отряде, пока Толстой находился в плену. Объявляя пожалование, подтвердили, что Яков Петрович продолжит заниматься подготовкой людей.

Поблагодарив Государя, Кульнев сел. К нему подходили товарищи с поздравлениями, он отвечал и вскоре подозвал меня вместе со Сперанским.

— Троих хочу к тебе направить, Григорий, после увольнения по ранам. Один с деревом работал, другой оружейному мастеру помогал. Третьему дело подобрать надо.

По словам Сперанского, выплаты раненым и семьям погибших уже утвердили. Теперь можно было готовить первую группу желающих учиться ремеслу.

— Для начала троих и возьмем, — ответил я. — Пусть лекарь напишет, какая работа каждому по силам. И с ними самими поговорить надо.

Обсудив содержание на время обучения, жилье и дорогу, я назвал людей в России, которым следовало написать. Варвара определит расходы, Прошка посмотрит, где удобнее устроить учеников и кому поручить занятия.

— Тому, что с деревом работал, кисть повредило, — уточнил Кульнев. — Пальцы двигаются, держать тяжелое пока трудно.

— Тогда сразу за верстак ставить рано. Пусть сначала при мастере освоится. Что знает, сможет объяснить, кое-что показать, а дальше посмотрим.

Яков Петрович согласился и попросил сообщить, как они устроятся.

— Обязательно. Только сначала познакомь меня с ними.

Он обещал прислать всех троих. Письмо в Россию следовало отправить заранее, чтобы к приезду солдат в мастерской уже знали их имена, приготовили жилье и назначили человека встретить их с дороги.

В соседней комнате Сперанский дал мне бумагу для письма. Записав имена солдат, которых рекомендовал Кульнев, я задумался, кому лучше поручить их встречу. Михаил Михайлович тем временем отпустил слугу и прикрыл дверь.

— Григорий, прежде чем вы продолжите, мне надо кое-что сообщить. Коленкур убит.

Чего? Я аж сел. Не было такого в моей истории. Как такое могло произойти?

Я поднял голову. Сперанский стоял возле стола со сложенными листами в руках и ждал, пока я осмыслю услышанное.

— Когда?

Он назвал день. Совсем недавно мы встретились с Коленкуром у Кутузова. Я еще помнил, как француз смотрел на меня в штабе.

— И кто его убил?

— Французы выясняют. Мне поручили ознакомить вас с тем, что касается прежних покушений, и передать необходимые сведения вашим людям в России.

Покушений? О чем он? На меня покушений?

Сев напротив, он положил листы между нами.

— О чем вы говорите Михаил Михайлович?

— После смерти Коленкура при осмотре его бумаг обнаружили расчеты, которые подтверждают участие Коленкура в покушениях на некоего Гришку-ювелира.

Я потянулся к выпискам и остановился. Ничего не понимаю. Коленкур? Сам Коленкур против какого-то недомастера?

Я скользнул взглядом по какому-то рапорту, в котором бросилась фраза о ранениии Коленкура.

— Его застрелили?

— Да. Врача вызвали уже после того, как он упал. По словам лекаря, рана небольшая, от пули. Люди поблизости самого стрелка не видели. Никто даже толком не указал, откуда стреляли. Близкого выстрела тоже не припомнили.

Пневматика? С нашими винтовками все могло выглядеть именно так. Правда, определять оружие по пересказу я бы поостерегся: пуля есть пуля, звук выстрела легко пропустить среди городского шума.

— Оружия не нашли? — спросил я.

Сперанский подтвердил, и я развернул первый лист.

В выписке были даты, суммы и имена. Дочитав до одной записи, я задержал на ней палец. Даты были интересные: 1807, 1808, 1809 годы.

— Это еще тогда?

— Посмотрите дальше.

Ниже приводили пояснение из показаний посредника. Тому поручили выяснить, чем занимается русский мастер, изготовлявший насос и гильоширную машину. Дальше речь шла о деньгах, переданных другому человеку, и о нападении.

Названия обеих работ я перечитал.

Узнать о них по отдельности могли многие. Здесь их упоминали вместе и указывали, в какой последовательности отдавались поручения и передавались деньги. Сперанский показал, какие суммы нашли в счетах Коленкура и что посредник сообщил еще до того, как получил возможность увидеть эти бумаги.

Все началось гораздо раньше, чем я думал.

— Кто давал поручение посреднику?

— Он назвал Коленкура и человека, через которого получал деньги. Первые сведения надо проверять. Теперь есть с чем сопоставить.

Я провел пальцем по строке с выплатой. Там была аккуратно выведена вполне определенная сумма. Покупая инструмент, я торговался, расходы на металл считал до мелочи. Кто-то с таким же усердием сводил счет за мое убийство.

Захотелось выругаться. Поглядев на Сперанского, я ограничился вопросом:

— Дальше тоже его работа?

Михаил Михайлович объяснил, какие записи удалось связать с последующими нападениями. Назначение других платежей еще предстояло выяснить. Говорил он осторожно, пока я вспоминал последнюю встречу с Коленкуром. Тот с трудом выносил мое присутствие.

Еще бы: потратил столько людей и денег, а я пришел в русский штаб и стоял перед ним живой. Тогда я даже представить себе не мог, сколько ему стоили эти попытки.

Теперь при мысли о Коленкуре можно было выдохнуть, я спросил:

— Люди, которых он нанял, где сейчас?

Сперанский придвинул к себе другой лист.

— Те, кто продолжал готовить нападения по известным поручениям, задержаны. Посредников допросили. Деньги, оставленные для расчета с ними, изъяты.

Я попросил объяснить подробнее: кому выдали аванс, кто ожидал остатка и через кого мог его получить. О смерти Коленкура исполнитель вполне мог узнать уже после того, как отработает задаток.

Михаил Михайлович отвечал, сверяясь с записями. В одном случае нашли человека, хранившего деньги, в другом задержали посредника прежде, чем тот успел передать поручение дальше. Всех установленных участников последних приготовлений взяли, оставленные для них суммы изъяли. Очень много исполнителей было уничтожено другими исполнителями. Какой-то ад открылся со смертью Коленкура.

— Значит, ждать, пока они узнают о его смерти, уже незачем?

— Именно. Известные поручения пресечены. Если при дальнейшей проверке обнаружится что-то еще, вас известят. Сейчас я говорю о людях, которых установили.

Вернувшись к выписке с показаниями, я проверил дату. Посредника допросили до гибели Коленкура.

— Государь об этом знал?

— Ему доложили первые сведения об угрозе вам. Позднее передали подтверждения из бумаг покойного.

Я положил лист на стол. В карете Александр достал пластину и смотрел на меня. Объяснений он не стал требовать, спросил только о своей судьбе.

Мог ли он распорядиться и судьбой Коленкура?

Сперанский ждал, понадобятся ли мне еще выписки. Я уже собирался спросить, но придержал язык.

В моем распоряжении было всего несколько совпавших обстоятельств. Даже пневматику я приплел сам. О врагах Коленкура мне почти ничего не известно, и этого вполне хватило, чтобы заподозрить Государя.

Если Александр действительно отдал приказ, то уже после доклада о покушениях. Я снова принялся перебирать наш разговор в Мальмезоне, выискивая намеки в каждой реплике, и потер лоб. Так можно просидеть до вечера и уверить себя в чем угодно. Подтверждение пришлось бы искать совсем другим способом.

Сперанский собрал бумаги.

— Французы продолжат разбирательство. Материалы о покушениях переданы им официально. С русской стороны проследят за исполнением того, что согласовано.

Поднимаясь, я взял трость. Спрашивать, когда найдут стрелка, расхотелось.

В зале еще оставались офицеры. Толстой разговаривал возле окна; дождавшись, пока он освободится, я подошел.

— Федор Иванович, я сегодня поеду в госпиталь.

Он взглянул на меня внимательнее.

— Все в порядке?

— Теперь, кажется, да. После расскажу.

Пожав ему руку, я отправился за шинелью. Хотелось увидеть Элен, обнять и спокойно сообщить, что Коленкур мертв, а людей, которых он посылал, взяли. Кто именно нажал на спуск, выяснят другие. Остаток дня я собирался провести с женщиной, к которой наконец мог вернуться.

Элен назначила отъезд на четверг. До этого ей требовалось передать помощнице записи и дождаться полотна, которое обещали привезти. Со своими делами я рассчитывал управиться раньше, однако к среде все еще ходил по канцеляриям.

У Сперанского пришлось раскрыть инструментальный ящик. Большую часть инструмента мне вернули в Отряде, кое-что я докупил перед отъездом. Теперь писарь сверял содержимое с описью и пытался понять, чем штихель отличается от шабера.

Показав ему оба инструмента, я дождался отметки и закрыл крышку. Михаил Михайлович подвинул ко мне проездные бумаги.

— Здесь разрешение на вывоз. Держите вместе с описью, чтобы на заставах обошлись осмотром.

Для возвращения мы с Элен выбрали дорогу через германские земли и Польшу. Я попросил отметить места, где можно рассчитывать на ночлег и смену лошадей. После дождей трястись до темноты, чтобы потом искать постоялый двор, совершенно расхотелось.

Сперанский вызвал служащего, занимавшегося перевозками, и велел сделать выписку по нашему маршруту.

— Возвращающихся пленных тоже поведут через эти земли, — пояснил он. — Для них назначены сборные пункты с продовольствием и лекарской помощью. Ваши дорожные бумаги уже согласованы.

— А французские власти успели принять дела?

— Принимают. Сроки ухода наших войск установлены, порядок возвращения пленных подписан. Людовик согласился с хартией; ее уже обнародовали. Представительные учреждения сохраняются, гражданские законы тоже.

Остальное он объяснил коротко. Марии Луизе и сыну Наполеона обеспечивали переезд под покровительство Австрии и содержание. Континентальную блокаду отменили. Польское королевство связывали с российским престолом, сохраняя ему конституцию и собственные учреждения. Германские государства согласились создать союз; границы и оставшиеся торговые вопросы предстояло разобрать на конгрессе.

Слушая его, я вспоминал людей на награждении. Багратион разговаривал с товарищами, Кульнев выбирал будущих учеников, Толстой собирался возвращаться со своим Отрядом.

А еще Россия получила Аяччо. Договор подписан, французы передавали гавань, цитадель и прибрежный округ. За указанной чертой городские кварталы оставались французскими, как и вся остальная Корсика. В приложении перечислили дороги, доступ к воде, права жителей и землю под портовые постройки.

— Значит, там будет наше владение?

— Да. Уступка оформлена французской стороной по новому порядку. Корона объявляет ее даром за освобождение от власти Наполеона.

— А чем мы заплатили?

— Сокращением денежных требований, обязательством вывести войска с материка в согласованные сроки и поддержкой приемлемых для Франции условий мира. Благодарят нас далеко не все.

Я мысленно провел пальцем вдоль обозначенной границы. В городе, где родился Наполеон, русские моряки будут чинить суда и пополнять запасы перед дальнейшим плаванием. Еще недавно я радовался, что удалось провести два десятка стрелков через знакомые дворы. Ирония судьбы, однако.

— Британия согласилась?

— После долгих споров. Австрийцы и пруссаки получили уступки по другим вопросам и поддержали общее соглашение. Французское правительство подтвердило передачу. Англичанам пришлось выбирать, стоит ли из-за ограниченного портового округа начинать весь торг заново.

Британские представители выговорили доступ торговых судов на согласованных условиях и признание уже принадлежавших Британии средиземноморских владений.

— Соперничать продолжат, — добавил Михаил Михайлович. — Потому и хозяйство там придется устраивать основательно.

Дела Отряда мы закончили к вечеру. Технические поручения передали мастерам, условились, через кого отправлять чертежи и сведения о поломках. Проверив адреса на приготовленных письмах, Федор Иванович отложил бумаги.

— Остальное пришлю, Григорий. Все равно за неделю найдется еще что-нибудь.

Ужинали втроем с Фигнером. Я приготовился снова говорить о службе, однако Александр Самойлович принялся расспрашивать о свадьбе. Пришлось признаться, что день мы еще даже не выбрали.

— Тогда извести заранее, — попросил он, — чтобы я успел добраться.

— Тебя в любом случае жду. И тебя, Федор Иванович.

Толстой уточнил наш адрес, хотя прекрасно его помнил, и спросил, найдется ли комната на несколько дней. Шутник.

Подливая мне вина, он придержал бутылку за горлышко. Я смотрел на его руку и вспоминал, как хватался за нее, перебираясь через ограду, когда едва мог поднять плечо. В парижских дворах мы порой обходились двумя словами. Теперь за ужином можно было говорить о чем угодно, и все же я то и дело замолкал.

Фигнер рассказывал о знакомых. Я слушал, расспрашивал, передавал приветы тем, с кем уже не успевал увидеться. Когда он собрался уходить, проводил его в переднюю и обнял.

— Приезжай, Александр Самойлович.

— Приеду. Только о свадьбе напиши сам, а то узнаю от третьих людей.

Получив мое обещание, он еще раз сжал мне плечо и вышел.

Утром Элен закончила дела раньше меня. Со Сперанским она условилась продолжать закупки из России. Госпитальные письма будут приходить в наш дом; часть заказов удастся размещать у знакомых поставщиков. Об этом Элен рассказывала по пути к экипажу, затем остановилась и оглянулась.

Я подождал рядом.

Возле кареты ждал Толстой. Отдав сумку, я повернулся к нему и обнял. Он крепко прижал меня к себе, затем отступил, придерживая за локоть.

— Пиши с дороги, Григорий.

— Напишу. Береги себя, Федор Иванович.

Элен простилась с ним, и я помог ей подняться в карету. Прежде чем сесть самому, еще раз пожал другу руку.

Мы заранее договорились расплатиться за первые переезды.

Толстой сам закрыл дверцу и пожелал счастливого пути.

Когда тронулись, Элен сняла перчатку и просунула ладонь мне под руку. Я подвинулся, чтобы она могла сесть удобнее, укрыл ее колени дорожным одеялом. Устроившись ближе, она прислонилась ко мне.

Вскоре Элен задремала. Я осторожно поправил край одеяла и постарался устроиться так, чтобы она могла спокойно спать.

До России предстояло ехать долго, но это приятное ожидание.