На следующий день адъютант императора вызвал меня в штаб. Нацепив полковничий мундир, который раздобыл Толстой, я отправился к государю. Уже возле кареты, когда я собирался присоединиться к сопровождающим, Александр неожиданно предложил мне ехать с ним. Пришлось разворачиваться и садиться напротив, придерживая саблю, чтобы ножнами ничего не зацепить. Трость я пристроил возле колена. Полковником пробыл меньше суток и новый мундир надел впервые.

Первые минуты Александр смотрел в окно. Я тоже повернулся к стеклу, гадая, зачем ему понадобилось ехать со мной наедине. Вчера мы поговорили довольно обстоятельно. Возможно, он прочел письмо Талейрана и хотел уточнить подробности или собирался расспросить о Жозефине перед встречей.

Я успел обдумать даже несколько мелочей, касавшихся цветочной стены, когда Государь открыл лежавший рядом портфель и достал сверток.

— Недавно я видел Наполеона, — сказал он. — Он сам передал мне эту вещь.

Александр отогнул ткань.

Я сразу узнал пластину. Собственную гравировку узнаешь по тому, на что заказчик даже внимания не обратит: по расстоянию между буквами, по повороту резца на закруглении, по строке, которую пришлось слегка ужать к концу. Хорошо помнил, как работал над этим предупреждением, и сейчас жалел, что тогда вообще за него взялся. Надежда была на психологическую атаку француза, который находясь у Немана совершит ошибки, а то и вовсе повернет назад. Глупая затея, но свою роль она сыграла — вывела Наполеона из равновесия, мешая думать мозгами, а не сердцем.

— Возьмите, Григорий.

Приняв пластину за края, я прочел начало, хотя прекрасно помнил содержание. Я надеялся, что он прислушается, но он вручил его Александру.

Вот же мелочный человек. Лежит раненый, столицу сдал, а время подгадить мне все-таки нашел.

По крайней мере, я истолковал его поступок именно так. Трудно представить, чтобы Бонапарт вдруг озаботился признанием моих заслуг перед Россией. Зато с каким удовольствием он мог предложить Александру расспросить собственного подданного!

Поводов для расспросов хватало. Откуда я знал то, о чем предупреждал? Почему сам выбирал, кому говорить? Что успел сообщить французам за время плена и что сохранил при себе? Наполеону даже обвинять меня ни в чем не требовалось: достаточно отдать пластину и позволить русскому императору задуматься.

Я поднял глаза. Александр ждал, пока я закончу читать.

Он наградил меня за оружие, мастерские и помощь армии. С такими заслугами все было понятно: вот люди, вот результаты, вот свидетельства командиров. Перед ним сидел человек, которому приписывали способность знать будущее — по крайней мере, я так это воспринимал бы на его месте.

Я буквально читал мысли Александра, обращенные ко мне. У этого человека, Саламандры, имелись деньги, знакомые при дворе и офицеры, многим ему обязанные. Даже собственное прозвище, известное в армии, уже было. Добавить к нему славу прорицателя — и все, конец котенку.

От этой мысли у меня дыхание перехватило.

Я собирался жениться, вернуться домой, работать. Вполне хватало собственных проблем, а тут еще это. Объяснить это человеку, который будет опасаться за престол, чрезвычайно трудно.

— Матушка прежде говорила о вашей прозорливости, — произнес Александр. — Я помню, как она уверяла меня, что некоторые вещи вам заранее известны.

Я осторожно положил пластину на ткань, которую он придерживал на колене. Спасибо, Мария Федоровна, удружила, не забыла еще про «Древо».

— Государь…

Что сказать дальше, я пока не знал. Александр еще раз посмотрел на гравировку.

— За прежнее молчание я вас винить не стану. После этого письма мне понятнее, почему о подобных вещах трудно говорить.

Оставалось ждать продолжения и гадать, что он решил насчет меня.

— Об одном все же спрошу, Григорий. Какова моя судьба?

Да твою ж…

Первым делом я вспомнил Таганрог: год, южную поездку, смерть. Следом припомнились присяга одному брату, затем другому, площадь и декабристов. Все это когда-то умещалось в нескольких страницах. Я знал этих людей, с некоторыми разговаривал совсем недавно, а император сидел напротив и ждал ответа.

Судя по его лицу, он всерьез спрашивал. После победы, среди дел, от которых зависела половина Европы, выбрал время, чтобы остаться наедине с ювелиром и узнать, что будет с ним самим.

Сказать ему сейчас о смерти я просто не мог.

Да и какое право имел на такую уверенность? Кутузов принимал донесения и сердился на врачей. Фигнер обнимал меня возле расположения Отряда. Мы находились в Париже в ноябре тринадцатого года. Все уже настолько отличалось от знакомой мне истории, что ссылаться на нее надо с большой осторожностью.

На повороте карету качнуло. Александр придержал сверток, продолжая смотреть на меня, и тут я вспомнил Федора Кузьмича.

Когда-то читал о старце, в котором подозревали ушедшего от власти императора. Спорили о почерке, о манерах, о каких-то знаниях, странных для человека неизвестного происхождения. Чем именно доказывали и опровергали это предположение, я почти забыл.

Ухватившись за такую возможность, я сразу почувствовал себя виноватым. Однако после всего, что произошло на моих глазах, счесть ее совсем уж невероятной было трудно. В сообщении о смерти в Таганроге я теперь тоже сомневался.

— Государь, мне известно, что вы можете пережить известие о собственной смерти, — сказал я наконец.

Александр медленно выпрямился.

Прозвучало двусмысленно, это хорошо. Я поспешил объяснить:

— В России будут считать, что императора Александра больше нет, а он есть.

Под его пристальным взглядом хотелось отвернуться. Я заставил себя смотреть ему в лицо и договорил:

— Насколько мне известно, такую жизнь вы выберете сами.

О старце можно было рассказать больше: назвать имя, Сибирь, долгие годы. Я уже приготовился упомянуть, что люди приходили к нему за советом, и вовремя остановился. Еще несколько подробностей — и начну убеждать. Нельзя быть уверенным во всем. А если он завтра отречется от престола? Вот уж точно локти себе покусаю.

Александр опустил взгляд на пластину, словно обдумывая следующий вопрос.

— Только я прошу вас помнить, государь: многое произошло иначе, чем я… знаю, — добавил я. — Те, кто должен был умереть, живы.

Теперь он мог потребовать имена, спросить о своей семье, о наследнике. Назови он точный год, я, пожалуй, выдал бы себя одним выражением лица.

Проведя пальцем по краю ткани, Александр завернул пластину и убрал ее. Вопросов он так и не задал.

Пока государь застегивал ремешок, я думал о Наполеоне. Возможно, Бонапарт рассчитывал вызвать у него подозрения на мой счет. Я же вместо оправданий сообщил, что однажды он покинет престол. Могло ли такое известие его успокоить, даже предполагать боялся.

За окном между домами все чаще виднелись огороды. У обочины двое мужчин стаскивали с телеги мокрые ветки. Следя за их работой, я пытался собраться с мыслями.

Прежде рассказ о старце казался мне красивой историей, достоверность которой так и оставалась под вопросом. Теперь я сам предложил ее Александру. Если он когда-нибудь решится уйти, вспомнит ли этот разговор? И что именно услышал сейчас: обещание свободы или предсказание беды?

Государь повернулся к окну. До поворота на Мальмезон мы больше не разговаривали. Я все ждал, что он снова посмотрит на меня и по его лицу удастся хотя бы понять, как он принял мои слова.

Из кареты я вышел вслед за Александром. Государь уже разговаривал со встречавшим нас человеком. По его спокойному голосу никто бы не догадался, о чем мы беседовали по дороге.

В передней слуга принял мою шинель, узнал меня и улыбнулся. Ответив ему улыбкой, я по привычке оглянулся, собираясь дождаться сопровождающего. Только тут вспомнил, что ждать больше некого.

Жозефина вышла навстречу Александру сама и остановилась в нескольких шагах, приветствуя его поклоном. Государь подошел и поднес к губам ее руку.

— Ваше величество, я рада принимать вас в Мальмезоне.

— Благодарю за приглашение. Давно желал увидеть ваш дом.

Пригласив его к камину, она спросила о дороге. Александр ответил, что мы добрались благополучно, осведомился о ее здоровье. Жозефина говорила приветливо, внимательно слушала и постепенно перестала поправлять край шали.

Стоя чуть в стороне, я наблюдал за Государем. Он улыбался хозяйке, находил нужные слова, и при этом ничем не напоминал человека, с которым я ехал в карете. Мне бы такую выдержку. Даже сейчас опасался, что он вдруг повернется и продолжит расспросы при Жозефине.

Александр посмотрел в мою сторону.

— А вашего мастера я привез лично.

Жозефина протянула мне руки.

— Григорий, подойдите же. Вы сегодня совсем другой.

Я поклонился и взял ее за пальцы. Оглядев мундир, она задержала взгляд на эполетах.

— Вас следует поздравить?

— Со вчерашнего дня полковник, ваше величество.

— Тогда поздравляю от души. Я очень рада видеть вас у себя.

Она слегка сжала мои руки. Вспомнилось, как я «гостил» у нее. С тех пор произошло столько всего, что казалось, будто было это давным-давно.

— Благодарю вас. Мне тоже хотелось вернуться.

Сказал и сам удивился. Ведь здесь я жил пленником и больше всего желал уехать. Теперь, рядом с Жозефиной, среди знакомых комнат, пришлось признаться себе: соскучился, да.

Возле двери стоял Нито. Пока хозяйка приглашала Александра осмотреть соседнюю гостиную, мы успели пожать друг другу руки.

— Ваше место приготовлено, — сказал он. — Я привез инструменты еще утром.

Я обратился к Жозефине:

— Позволите взглянуть на нашу работу?

— Конечно. Мы с его величеством пока побеседуем. Нито, покажите Григорию, как вы все сохранили.

В дверях комнаты с цветочной стеной я остановился, несколько мгновений разглядывал ее издали, затем подошел ближе. Вспоминал, как выбирали положение цветов, примеряли ветви, как Нито однажды заставил меня отойти к противоположной стене, чтобы я наконец увидел собственную ошибку.

Дождавшись, пока я осмотрюсь, он показал шарниры и крепления. За время моего отсутствия ничего переделывать не потребовалось: механизм проверяли, пыль убирали, за состоянием трущихся поверхностей следили. Нарастили общую композицию, цветы заняли всю стену, метров десять в длину и метра четыре в высоту.

— Остался ваш лист, — сказал Нито. — Ее величество велела сохранить его для вас. Установить я мог и сам. Но это было бы символично.

Я провел пальцем над пустым местом, стараясь ничего не задеть. Возле стыка виднелось небольшое крепление; тонкая ветвь, на которой недоставало последнего листа, выглядела оборванной. Механизм мы могли приводить в движение и так. Издали эту прореху легко было пропустить, однако я заметил ее.

На столе у окна Нито устроил нам рабочее место: подстелил полотно, приготовил небольшую доску с деревянным упором, рядом положил ручные тисочки и инструменты. В отдельной коробке лежал узкий золотой лист с уже выведенными прожилками. Оставалось закончить кромку и подогнать оставленный снизу припуск.

Я повернул заготовку к свету. С самого начала мы решили обойтись здесь одним золотом: изгиб я хотел подчеркнуть отделкой самого металла.

— Час у нас найдется?

— Полагаю, да. Все необходимое я приготовил.

Сняв саблю, я оставил ее в стороне, прислонил трость к стене и повязал передник. Нито придвинул стул так, чтобы свет падал слева. Устроиться пришлось чуть боком, положив локоть на сложенное полотно: плечо еще следовало беречь.

Сначала мы примерили лист. Его основание садилось на приготовленное место и удерживалось маленьким винтом, доступным с оборотной стороны. Закрепив деталь лишь настолько, чтобы она оставалась неподвижной, я попросил Нито медленно сдвинуть соседние листья.

На середине хода край одного из них проходил слишком близко к нашему. Отметив место снизу, я снял заготовку и закрепил ее в тисочках между деревянными накладками. Зажимать тонкую лицевую часть было бы жалко: потом еще исправляй следы собственной торопливости.

Напильником выбирал только припуск, понемногу, сохраняя толщину у винта. Затем вынул лист, убрал опилки и снова поставил его на место. Нито придержал соседнюю ветвь там, где зазор получался самым узким, чтобы я мог посмотреть сбоку.

Теперь места хватало. Проверив движение до крайних положений, мы вновь сняли деталь и занялись отделкой.

Большую часть работы сделали еще прежде: вывели прожилки, между ними сохранили мягкую матовую поверхность. Мне оставалось довести узкую кромку. На выпуклом изгибе я собирался отполировать ее до блеска, постепенно сужая полированную полоску к основанию.

Убрав тонкий след прежней обработки, я сменил абразив на более мелкий. Нито тем временем отобрал несколько деревянных палочек с кожей на концах. Для вогнутого участка подошла самая узкая.

Мы работали рядом, изредка передавая друг другу инструмент. За последний месяц я привык чинить то, что принесут, стараясь скорее получить плату и освободить место следующему заказчику. Здесь можно было повернуть лист, рассмотреть его еще раз и потратить лишние минуты на полоску металла, которую большинство людей едва заметит.

Работал я и улыбался.

Сравнив отделку с соседним листом, Нито подвинул ко мне нашу заготовку.

— У основания оставьте мягче. Иначе будет слишком заметно.

Прикрыв пальцем полированный край, я рассмотрел нижнюю часть и согласился с Нито. Отполируй я кромку до самого основания — и любой заметит соединение, которое мы столько старались скрыть.

Закончив отделку, мы очистили лист от остатков полировального состава и вернулись к стене. Я закрепил его окончательно. Пока Нито несколько раз медленно сдвигал соседние детали, следил за промежутками, затем проверил их с другой стороны.

Прошел примерно час. Сняв передник, я отошел туда, откуда впервые увидел стену после возвращения.

Теперь ветвь выглядела цельной. Отогнутым листом мы закрыли крепление, а кромку отполировали так, чтобы при свете она казалась продолжением соседних листьев. Я сделал несколько шагов в сторону, рассматривая работу под другим углом. Даже зная, где искать стык, приходилось приглядываться.

Нито подошел и встал рядом.

— Хорошо, что оставили до вашего приезда, — сказал он.

На рукаве у него осталось немного пыли, на столе лежали наши инструменты. Можно было еще поработать, найди я к чему придраться. Однако теперь, разглядывая ветвь, я впервые остался доволен ею целиком.

— Спасибо, что сберегли.

За нами пришли, когда Нито укладывал инструменты в дорожный ящик. Я вымыл руки в приготовленной воде, забрал саблю и трость.

В гостиной Александр сидел рядом с Жозефиной. Хозяйка рассказывала о художниках, чьи работы собирала, и при нашем появлении предложила присесть. Я успел ответить на вопрос Государя о последней детали, после чего Жозефина попросила показать цветочную стену.

— Теперь можно осмотреть все целиком, — сказал я.

Она поднялась первой. У дверей велела прислуге остаться в гостиной и предложила нам с Нито идти следом. В комнату перед скрытым кабинетом мы вошли вчетвером.

Александр остановился в нескольких шагах от стены. Я молчал, давая ему время рассмотреть работу. После часа за столом самому хотелось сразу подойти к новому листу и проверить, как он выглядит при переменившемся свете. Пришлось удержаться и попробовать взглянуть на всю стену глазами человека, впервые вошедшего сюда.

Государь подошел ближе.

— Кабинет за этой стеной?

— Да, ваше величество.

О как, она поделилась тайной комнатой с русским императором? Неожиданно.

Он осмотрел ветви, отыскивая границу прохода. Жозефина стояла рядом и с удовольствием наблюдала за ним.

— Покажите, Григорий.

Прислонив трость к стене, я повернул механизм и потянул дверь на себя.

Я открывал плавно. Сначала сквозь узкую щель виднелся лишь темный край ковра; затем мы смогли рассмотреть кресло возле стола и часть дальней стены кабинета. На оборотной стороне створки ювелирной отделки почти не было: там мы прежде всего заботились о прочности и плотном закрывании.

Александр оценил толщину двери.

— Хозяйка сама справляется?

— Да, государь. Вес приходится на опоры. Рукой нужно только вести створку.

Приблизившись к краю, он спросил, можно ли открыть ее изнутри при закрытом наружном запоре.

На мгновение я опять вспомнил пластину Наполеона. Вопрос о возможности выйти почему-то показался продолжением разговора в карете. Затем Государь положил руку на внутреннюю ручку, и я мысленно выругал себя за мнительность.

— Изнутри запор тоже можно отвести, ваше величество. Сейчас покажу.

В кабинете я объяснил, как пользоваться внутренней ручкой и в каком порядке возвращать наружные листья после закрытия. Александр попробовал отвести запор, проследил за движением тяги и отступил, позволяя мне закончить.

Говорить о понятных вещах было приятно. Я отвечал спокойно, перестав взвешивать каждое слово. Когда Государь спросил о притворе, показал, как створка садится в проем и почему мы столько возились с ее подгонкой.

— Обычный разговор снаружи разобрать трудно, — пояснил я. — Повышенный голос уже услышат. Здесь многое зависит от того, насколько громко говорить.

Александр кивнул и осмотрел комнату. Жозефина предложила ему присесть, однако он пожелал сначала увидеть, как она сама пользуется дверью.

Мы вышли обратно. Придержав створку, пока проходил Нито, я уступил место хозяйке.

Жозефина уверенно взялась за ручку, плавно закрыла дверь, закрепила запор и повернула розетку в обратную сторону. Я следил за тем, как она доводит ее до упора, возвращая декоративные листья на место. Между краями сохранился нужный зазор, новым листом мы закрыли крепление именно так, как задумали.

Государь приблизился к стене и указал на ветвь над стыком.

— Вот здесь была ручка?

Жозефина улыбнулась.

Она снова открыла проход. На этот раз я остался рядом с Нито. Справившись сама, хозяйка пропустила Александра и поблагодарила нас.

Я поклонился, забрал трость и направился к выходу из комнаты. Оглянулся лишь у дверей. Жозефина уже закрывала створку изнутри.

В коридоре Нито тронул меня за локоть.

— Теперь пойдемте к нашим. Они вас ждут с самого приезда.

Нашим?

Оказывается он пригласил двух мастеров, с которыми мы собирали стену. Один отвечал за деревянную основу, другой подгонял части привода. Обоих я хорошо помнил. Мы застали их за столом в комнате, где оставили инструментальные ящики.

Мастера поднялись. Пожав друг другу руки, мы некоторое время только улыбались. Потом тот, что работал с деревом, попросил меня повернуться: хотел рассмотреть мундир со спины.

Я послушался.

— Работать в таком жалко, — заметил он.

— Я уже попробовал. С передником вполне можно.

Он рассмеялся и придвинул мне стул.

Нам принесли кофе. За разговором о заказах я рассказал, что последний месяц чинил в Париже застежки и прочую мелочь. Подробности побега оставил на другой раз, зато вспомнил ручной захват, который хозяин мастерской переделал под себя.

Слуга передал приглашение остаться на ужин. Я поблагодарил и вернулся к столу, где Нито рассказывал, какие заказы отложили, какие украшения просили вернуть владельцам и что удалось сохранить в мастерской за последние недели.

Позже заговорили о России. Я обещал написать из дома и сообщить, как обстоят дела у моих людей. Мастер по дереву предложил прислать образец рукояти, когда как следует проверит форму, и я охотно согласился.

Только при следующем появлении слуги выяснилось, что мы просидели больше двух часов. Александр по-прежнему оставался с Жозефиной. Они распорядились подать ужин позднее, и я попросил предупредить меня, если понадоблюсь.

О разговоре в кабинете мы ничего не знали. Ушли достаточно далеко, занимались своим делом. Расспрашивать прислугу мне казалось лишним.

Когда нас позвали к хозяйке, уже темнело.

Александр и Жозефина ждали в гостиной. Государь стоял возле камина, хозяйка распоряжалась насчет ужина. Увидев мастеров, она попросила подойти и поблагодарила за работу.

— Сегодня вы все останетесь моими гостями, — добавила она. — Я велела приготовить места за столом.

Нито поклонился, его товарищи последовали примеру. Я посмотрел на Александра: тот слушал Жозефину с легкой улыбкой. Что произошло за эти два часа, по его лицу понять было трудно. Хозяйка, во всяком случае, говорила оживленнее, чем до встречи, и охотно смеялась.

— До ужина еще есть время, — сказала она государю. — Позвольте показать вам ближайшую аллею. Дождь закончился, мы успеем вернуться засветло.

Я оглянулся на окно. Возле дома действительно было светло. Между облаками виднелась узкая полоса чистого неба, на мокром камне у крыльца отражались окна. Дальше, под деревьями, уже темнело. Садовник пересекал дорожку, обходя лужу и придерживая полы намокшей одежды.

Слуга направился за накидкой для хозяйки.

Я попытался поймать взгляд Жозефины. Неужели она забыла о чем я ее просил?.

Наконец хозяйка посмотрела на меня.

Я чуть перевел глаза к окну. Жозефина взглянула на дорожку, потом снова на меня. По едва заметной улыбке я понял, что она вспомнила.

— Впрочем, аллею лучше осмотреть утром, — сказала она. — Ваше величество, пойдемте в галерею. Вы еще увидите, сколько времени я способна отнять у гостя рассказами о картинах.

Остановив слугу, она распорядилась зажечь там свечи.

Я успел обрадоваться, прежде чем заметил взгляд Александра. Он посмотрел на Жозефину, снова на меня и слегка усмехнулся.

— С удовольствием.

Государь предложил хозяйке руку, и я пропустил их вперед. После утренней беседы такой взгляд мог означать многое. Однако Александр уже заговорил с Жозефиной о ее собрании, так что я пошел следом.

Да, одна отмененная прогулка еще ничего не решала, но хотелось, чтобы Жозефина провела этот вечер в тепле и впредь относилась к моим просьбам хотя бы с той снисходительностью, которую только что проявила.

В галерее слуги зажигали свечи. Пока мы подходили к первой картине, один переставил подсвечник, освобождая хозяйке место. Жозефина остановила его: теперь из-за отражения пламени на лаке часть изображения было трудно разглядеть.

Я отошел в сторону. Отсюда пейзаж просматривался хорошо: вода возле берега, темные деревья и маленькая фигура человека у лодки. Александр тоже отошел чуть дальше, пока хозяйка просила вернуть подсвечник на прежнее место.

Нито задержался возле рамы. Проследив за его взглядом, я рассмотрел позолоту: на выступающих листьях ее отполировали, в углублениях оставили матовой. С разных мест резьба выглядела по-разному.

Жозефина заметила нас.

— Вы оба смотрите на раму?

— Простите, ваше величество, — ответил я. — До картины тоже доберемся.

Она рассмеялась и подозвала мастера, который работал над деревянной основой нашей стены.

— А вы что скажете?

Тот осторожно подошел и остановился чуть сбоку.

— Хорошая резьба. Только отсюда у верхнего листа край кажется толстым.

Вблизи край действительно выглядел тяжеловато. Мастер отступил на несколько шагов, посмотрел снова и улыбнулся.

— Для этого места как раз верно. Сделай тоньше — снизу толком не разглядишь.

Мы с Нито тоже отошли. Теперь я видел всю раму вместе с картиной. Мелкую подробность, которая занимала нас минуту назад, пришлось искать.

Жозефина наблюдала за нами с явным удовольствием.

— Вот так мне и следует показывать собрание. Сначала дать каждому найти свое, потом уже рассказывать.

Она заговорила о том, как выбирала место для картины. Слушая ее, я рассматривал пейзаж. Хозяйка помнила, в какой комнате он висел прежде, почему его перенесли и как пришлось перевесить соседние работы, чтобы они хорошо смотрелись вместе.

Мне нравилось, с каким интересом она говорила о вещах, которые видела каждый день. Хорошо бы приехать сюда с Элен. Пусть Жозефина сама проведет нас по комнатам, покажет новые приобретения, остановит возле любимой картины. Я даже представил, как Элен будет слушать ее, изредка поглядывая на меня, когда я опять отвлекусь на оправу или резьбу.

Хотелось увидеть хозяйку и следующей весной, и через год, снова услышать жалобу на медлительность мастеров и дольше просидеть с ней за разговором.

У следующей картины я уже слушал внимательнее. Александр спросил о художнике. Ответив, Жозефина показала на другую работу дальше по галерее, и мы прошли туда. Временами Государь обращался к кому-нибудь из нас, давая возможность высказаться, затем продолжал беседу с хозяйкой.

Постепенно я перестал следить за каждым его взглядом.

К ужину нас пригласили еще до того как мы успели обойти всю галерею. Жозефина пообещала показать остальное в следующий приезд. Поблагодарив вместе с другими, я с неожиданной для себя охотой принял приглашение, хотя о сроке мы даже не говорили.

За столом мне отвели место рядом с Нито. Я почти весь вечер слушал. Иногда мы переглядывались, одновременно припомнив какую-нибудь мелочь, и приходилось пояснять причину улыбок.

Перед отъездом Жозефина протянула мне руку.

— Теперь буду ждать вас с новыми работами, Григорий.

— Надеюсь, в следующий повод будет лучше, ваше величество.

Она улыбнулась. Я поклонился и уступил место Александру.

Мы попрощались. Надев шинель, я вышел на крыльцо. На ступенях блестела вода; слуга держал фонарь так, чтобы я видел, куда ставить ногу.

Государь уже сидел в карете. Устроившись напротив, я придержал саблю, пока закрывали дверцу, и положил ладонь на набалдашник трости. После теплых комнат воздух показался особенно сырым.

Я ждал, что Александр заговорит, едва мы отъедем от дома. Потом решил, что он намерен дождаться конца аллеи. За окном уже показывались другие ограды, а мы все молчали.

Перед прогулкой он посмотрел на нас с Жозефиной так внимательно, что я до сих пор помнил этот взгляд. Хотелось объяснить: я просто попросил ее поберечься. Однако Александр мог услышать в объяснении совсем другое.

Я тоже повернулся к окну. Всю обратную дорогу меня тревожила мысль, что Государь может неверно трактовать мои слова. И кто меня за язык тянул?