Ноябрь 1813 года. Бонди

Я проспал часа два, умылся водой из солдатского ведра и еще до рассвета выпросил лошадь. После года плена надо бы отъесться, отоспаться и показаться врачу, однако Фигнер назвал одно имя и лишил меня возможности рассуждать здраво. Элен находилась в Бонди. Мне надо увидеть ее и убедиться, что Фигнер не ошибся.

От Парижа до Бонди было меньше четырех миль по дороге на Мо. Навстречу мне шли те французские части, которым по условиям капитуляции разрешили выйти из столицы. Офицеры удерживали строй, а русские разъезды наблюдали за колоннами с обочин. Между солдатами проезжали повозки с ранеными. На перекрестках дежурные расспрашивали возчиков и указывали им нужное направление. Я дважды показывал бумагу, выданную при штабе, и оба раза слышал один вопрос:

— По чьему делу едете?

— К Михаилу Михайловичу Сперанскому.

После этого мне подробно объясняли дорогу. Здесь его знал каждый, кому приходилось искать хлеб, бинты, подводы или помещение.

Бонди оказался небольшой деревней, заполненной людьми и лошадьми. Во дворе почтовой станции принимали повозки из Парижа, в амбаре за трактиром повара варили кашу, а возле коновязи писари учитывали привезенные мешки. Раненых после перевязки размещали в домах или везли к замку, где врачи заняли первый этаж и два садовых павильона.

Я оставил лошадь у станции и спросил Сперанского у писаря с чернильными пятнами на пальцах. Тот указал на замок и велел искать комнату с тремя окнами во двор. По пути меня дважды остановили. Люди разгружали муку, меняли лошадей, грели воду, переносили раненых и ругались из-за расписок. Среди них я впервые за много месяцев почувствовал себя рядом со своими.

Михаил Михайлович стоял у стола и разбирался с поставкой муки. Его сюртук помялся, ворот рубашки потемнел от пыли, голос осип. Офицер обоза уверял, что принял сорок мешков, приказчик французского торговца требовал оплату за сорок шесть. Сперанский сравнил номера подвод и выяснил, что шесть мешков записали на другой склад.

— Проверьте там, — распорядился он писарю. — Если мешки на месте, выдайте приказчику подтверждение. До проверки новых денег не отпускать. Господин поручик, впредь указывайте не только число мешков, но и клеймо поставщика.

Он поднял глаза, увидел меня и улыбнулся, снял очки, обошел стол и обнял меня. Я растерялся сильнее, чем при встрече с русскими солдатами на парижской улице. Прежде Сперанский выражал расположение не так. Сейчас он прижал меня к себе обеими руками, затем осмотрел с головы до ног.

— Живой, — произнес он хрипло. — А мы уже боялись надеяться.

— Все обошлось, живой. Элен здесь, Михаил Михайлович?

— Здесь. Во втором госпитале, за садом. Она распоряжается людьми при палатах, переводчиками, кухнями и прачечными. Я провожу вас, хочу видеть ее радость, вот только примем повозки из Парижа. Их ждали после полудня, а они подошли сейчас.

Во дворе звали врача. Сперанский надел очки, взял со стола лист и вышел, отдавая распоряжения. Я пошел рядом. Можно было выпросить проводника и через пять минут оказаться возле Элен, однако перед замком возчики разворачивали восемь повозок с ранеными.

Старший врач осмотрел раненых и оставил в замке четверых. Остальных после перевязки собирались отправить в следующий пункт. Французский хирург пытался объяснить русскому помощнику, что раненому в последней повозке уже дали опий и повторная доза станет опасной. Помощник перепутал время приема и позвал переводчика.

Я вмешался, расспросил француза и прочел его записку, сложенную вчетверо и привязанную к петлице мундира. Врач указал в ней час перевязки, раны и лекарства. Я перевел каждую строку и отдельно повторил время приема опия.

Интересно, кто придумал прикреплять записки к людям?

Сперанский тут же велел обозному офицеру заменить упряжку на двух повозках. Лошадей выделял смотритель станции, людей размещал лекарский помощник, писари сверяли имена и полки. Михаил Михайлович замечал задержки, вызывал ответственного и требовал ясного решения.

Французский купец отказался разгружать полотно, пока ему не заплатят за прежнюю поставку. Кладовщик утверждал, что расчет произвели в Мо. Старший писарь принес вторую копию накладной с распиской получателя и отметкой торгового дома Юсуповых. Купцу объяснили, где он получит деньги, и тот приказал снимать тюки.

На первых счетах я увидел маленькую саламандру, которой отмечали внутренние бумаги моего торгового дома. Я спросил, давно ли здесь используют наши деньги.

— С первых закупок, — ответил Сперанский. — Ваш управляющий выдал все, чем располагал. Юсуповы поручились перед французскими и немецкими торговцами. Варвара Павловна потребовала составлять бумаги в двух экземплярах и хранить их в разных местах. После двух потерянных обозов я оценил ее осторожность.

— Значит, вы все это собрали из того, что оказалось под рукой?

— Собирали многие. Врачи устраивали лечебные пункты, обозные офицеры выбирали дороги, Варвара Павловна поставила учет, князья дали денег. Я связал их между собой.

Он помолчал, наблюдая, как служители переносили тюки в сухую кладовую.

— Вы когда-то дали мне цель, Григорий Пантелеевич. Я думал, что стану считать винтовки и баллоны. Вот, считаю хлеб, полотно, повозки и койки. Должен признаться, занятие оказалось шире, чем я ожидал.

За последние минуты он устроил четверых тяжелых, отправил остальных в следующий пункт, помог купцу получить плату и освободил двор для новой колонны. Когда врач сообщил, что француз пришел в себя и сможет перенести дорогу, Михаил Михайлович улыбнулся.

Он вернулся в комнату, подписал три распоряжения и передал дела помощнику. Затем позвал молодого писаря, объяснил ему, какие ведомости нужно подготовить к вечеру, и повернулся ко мне.

Он провел меня через сад к дальнему павильону. Сперанский сжал мне плечо и смотрел мне вслед.

За последний год я прошел половину Европы, уходил от конвоя и бегал по парижским дворам под выстрелами, а теперь замедлял шаг. Через несколько минут я должен был увидеть Элен после года, в течение которого каждый из нас мог умереть десятком разных способов.

По широкой дорожке между липами возили воду, дрова и белье. Я уступил дорогу служителям с носилками и принял за Элен высокую женщину в темном платье. Увидев не ее лицо, рассердился на себя. Фигнер сказал же, что Элен жива и находится в Бонди, а я уже беду высматривал.

Перед павильоном стояли повозки из Парижа. Под навесом лекарь осматривал раненых, остальные ждали на соломе или в телегах. Русские, французы, поляки и немцы звали лекарей, просили воды и выясняли, куда нести очередного человека.

У входа я остановил служителя с ведром.

— Где найти госпожу Элен?

— Во дворе, ваше благородие. Сейчас распоряжается у повозок.

За дверью женщина с охапкой полотна передала писарю распоряжение госпожи Элен приготовить шесть мест в нижней палате. Французский хирург потребовал переводчика, и писарь тоже послал человека к ней. Официального чина Элен не имела, зато здесь каждый знал, где ее найти.

Я увидел Элен возле третьей повозки. На ней было темное платье с засученными рукавами и серый передник. Волосы она убрала под простой чепец, несколько прядей выбились и прилипли ко лбу. За год она похудела, под глазами появились темные круги. Я помнил ее среди фарфора, цветов и нарядных гостей. Элен стояла между лекарем и возчиком, держала список и разбиралась, куда поместить привезенных людей.

Русский лекарь сообщил, что у хирургов осталось четыре места. Элен уточнила состояние раненых и поручила двум женщинам подготовить постели. Помощник французского хирурга заговорил одновременно с торопившимся возчиком. Элен выслушала врача, позвала переводчика, затем направила повозку к боковой двери.

Помощницу, забывшую записать полк солдата, Элен вернула к носилкам. Для человека с горячкой потребовала освободить малую палату. Люди сразу выполняли ее распоряжения, поскольку за прошедшие недели успели проверить ее знания на деле.

Я остановился у боковой галереи шагах в двадцати от нее. Достаточно было окликнуть, однако перед Элен лежал солдат с перевязанным животом. Лекарь закончил осмотр, служители осторожно переложили раненого на носилки и понесли к павильону. Я дождался, пока они пройдут.

За эту минуту я успел рассмотреть Элен. Она слегка склоняла голову, стараясь понять собеседника, и проводила большим пальцем по краю листа при проверке записи. Эти привычки сохранились. За год у нее огрубели пальцы, щеки втянулись, а в обращении с незнакомыми людьми появилась уверенность. Я ждал, пока она передаст последнее распоряжение. Затем Элен повернулась к следующей повозке и увидела меня.

Она встала как истукан, руки прижала к груди. Губы задрожали и по лицу скатились слезы. Она взмахнула рукой, будто пыталась отогнать наваждение перед ее шглазами, но я все не исчезал. Убедившись, что это я, она схватила юбки понеслась в мою сторону, сдерживая всхлипы.

Элен вцепилась меня, я сделал шаг назад и закружил ее. Вдалеке мелькнула довольная физиономия Сперанского, который отвернулся и пошел по своим делам.

— Григорий, прошептала Элен.

— Я вернулся.

Я обхватил ее обеими руками, прижал к себе и зажмурился от счастья. На несколько секунд я перестал слышать голоса во дворе и чувствовал только ее тепло. Мне хотелось раствориться в этом объятии, чтобы между нами больше не оставалось ни Парижа, ни войны, ни прожитого порознь года. Я до сих пор не знал, любовь ли это, однако у меня не нашлось другого названия желанию хотя бы минуту не существовать без нее.

Я держал ее крепко и ослабил руки, испугавшись, что сделал больно. Элен осталась рядом, положила голову мне на плечо и несколько раз глубоко вдохнула. Потом отстранилась ровно настолько, чтобы снова увидеть мое лицо.

— Ты ранен?

— Почти оправился. Федор Иванович тоже жив. Вчера мы встретили наших в Париже.

Она на мгновение закрыла глаза. Из дальнего конца двора позвали переводчика. Помощница с полученным от Элен списком стояла между двумя лекарями и растерянно смотрела на обоих.

— Мне надо закончить с ранеными, — сказала Элен, собравшись. — Побудь со мной.

— Я за этим и приехал. Чем помочь?

— Француз у последней повозки спорит с нашим лекарем из-за троих человек. Узнай, кого уже оперировали и кто перенесет дорогу.

Я попросил француза успокоится и выяснил состояние людей. Одному утром извлекли осколок из бедра, у второго была повреждена рука, а у третьего после небольшой раны началась горячка.

Русский лекарь осмотрел их, оставил первого возле хирургов, второго отправил дальше, а человека с горячкой поместил отдельно. Я объяснил все французу и отнес Элен записи. Она распределила места и послала помощницу в нижнюю палату.

Возчик для второго раненого уже распряг лошадей и ушел к станции. Я нашел его за конюшней. Мужик с рассвета голодал и согласился снова запрячь лошадей после миски каши. Пока он обедал, я со служителями сменил солому и помог уложить раненого.

Элен посылала меня к писарям с перечнем лекарств и за сведениями о местах в следующем госпитале. Я говорил с французами, разыскивал нужных людей и приносил ответы. Забирая бумаги, она касалась моей руки. После года неизвестности нам хватало и этого.

День выдался ясным и холодным. Незадолго до заката старшая прачка сообщила, что полотно достаточно проветрилось и с него стекла вода. Женщины собирались перенести белье в отапливаемую галерею, где оно должно было просохнуть. Элен взяла ведомость и пошла в дальнюю часть сада. Я отправился вместе с ней.

Работники устроили там место для стирки. Мужчины вкопали между деревьями деревянные стойки, женщины натянули веревки и с утра развесили простыни, рубахи, полотенца и длинные полосы для перевязок. В ноябрьском холоде ткань оставалась влажной. После нескольких часов на ветру запах щелока ослаб, большая часть воды стекла. Теперь прачки снимали все по очереди, пересчитывали и складывали в корзины.

Я увидел десятки белых рядов между потемневшими липами. За ними находились прямые аллеи, каменные бордюры и пустой бассейн. Возчики вытоптали часть клумб, а прачки расставили у мраморного борта корзины. Низкое солнце освещало полотно, крыши замка и дым над госпитальными кухнями.

Прежние хозяева удивляли гостей цветами и статуями. Теперь одни люди кипятили воду, другие стирали, третьи таскали бочки и дрова. Я рассматривал приготовленное для госпиталя чистое белье, и сад нравился мне именно таким.

Старшая прачка назвала количество простыней. Элен сверила его с записью, затем проверила несколько полос для перевязок. На двух еще чувствовалось мыло. Она подозвала женщину и попросила прополоскать их заново.

— Сегодня воды не хватило, госпожа, — объяснила прачка. — Возчики забрали бочки к первому госпиталю.

— Утром получите воду. Я предупрежу смотрителя.

Элен взялась за край большой простыни, я молча принял второй. Мы расправили ее, свели углы и сложили вчетверо. Прачка сначала посматривала на мой офицерский мундир, потом вручила следующую простыню. Вскоре мы наполнили корзину.

Женщины понесли белье в галерею. Помощница ушла с ними, чтобы пересчитать принесенное уже в помещении. Элен направилась к последним веревкам, где висели полосы полотна. Работники там закончили раньше и вернулись к госпиталю, поэтому мы наконец остались вдвоем. Элен протянула мне руку, и я сразу взял ее. Мы пошли между белыми рядами, огибая стойки и корзины. Там, где работники натянули веревку поперек дорожки, я приподнимал ее, пропускал Элен, а затем догонял. Она каждый раз снова брала меня за руку. За полотном я почти не видел госпитального двора. Люди продолжали работать совсем рядом, однако различить их разговоры уже не удавалось.

— Когда мне сообщили, что тебя везут во Францию, — сказала Элен. — Человек, приславший письмо, уверял, что видел тебя живым. Через две недели другой офицер привез список погибших. Твоего имени там не было, зато он слышал, что пленных не щадили по дороге, было много умерших.

Я крепче сжал ее пальцы.

— Потом говорили об обмене, — продолжила она. — Юсупов пытался выяснить условия, а выяснил только то, что французы ни с кем их не обсуждали. Осенью тебя видели сразу в трех местах. Один человек клялся, что ты находишься в Германии, второй называл Лион, третий уверял, что тебя давно держат под Парижем.

Для меня эти месяцы разделялись допросами, переездами и редкими днями, когда французы оставляли нас в покое. Элен получала письма и пыталась понять, в каком из них правда. Я хотя бы знал, что жив. Ей приходилось каждое утро узнавать это заново.

— Кто тебе писал?

— Офицеры, курьеры, знакомые Юсуповых. Михаил Михайлович проверял все, что мог. Варвара Павловна просила приносить мне только надежные сведения, но таких почти не было. Людям хотелось сказать что-нибудь ободряющее, и они повторяли очередной слух.

Элен остановилась у полосы, край которой завернулся вокруг веревки. Она поправила полотно, потом снова взяла меня за руку.

— Зачем ты уехала из Петербурга? — спросил я.

— Сначала думала провести при госпиталях две недели. Сперанский поручил мне следить за всем. А через месяц у меня было столько людей, что уехать я уже не могла.

— Поэтому ты осталась?

— За работой я меньше следила за временем. Ночью все равно вспоминала письма и пыталась решить, где ты находишься. Утром привозили новых раненых, и приходилось вставать.

Я представил, как Элен просыпалась, вспоминала очередное известие о моей смерти, а потом шла разбираться с возчиками, врачами и бельем. Хотелось попросить прощения, хотя я понятия не имел, за что именно мог его просить. За плен? За молчание? За то, что однажды втянул ее в свою жизнь?

Я остановился и повернул Элен к себе.

— Мне жаль, что тебе пришлось через это пройти.

— Тебе тоже пришлось несладко.

Она коснулась моей щеки, провела пальцами по коротким волосам у виска и прижалась ко мне. Я обнял ее. На этот раз рядом никто никого не звал, поэтому мы стояли столько, сколько хотели. Я чувствовал ее прохладные пальчики на шее и теплое дыхание у своего плеча.

— Сперанский рассказал, что все началось с небольшого госпиталя, — сказал я, когда мы продолжили идти. — Теперь вашими правилами пользуются на всей дороге.

— Михаил Михайлович собрал их по разным местам. В одном госпитале хорошо устроили перевозку, в другом вели записи о лечении, в третьем обучили женщин ухаживать за тяжелыми. Он заставил нас обмениваться знаниями.

Мы дошли до пустого бассейна. Прачки уже унесли корзины, на каменном борту осталась только забытая веревка. Я убрал ее в сторону, протер рукавом сухое место и помог Элен сесть. Сам устроился рядом.

— А ты как выдержал эти месяцы? — спросила она.

— Работал, когда давали инструменты. Спорил с Федором Ивановичем. Думал о доме и о тебе.

— Часто?

— Чаще чем надо было.

Элен опустила голову мне на плечо. Я перебирал ее пальцы и вспоминал вечера, когда мысленно разговаривал с ней в мастерской. Там я всегда знал, с чего начать.

— Я много раз представлял нашу встречу, — признался я. — Придумывал, что скажу, если выберусь. Получалось умно и даже красиво. Сегодня увидел тебя и сумел произнести только два слова.

Элен подняла голову и посмотрела на меня.

— Мне хватило тебя живого, Григорий.

Я смотрел на ее руку в своей и думал о кольце, которое сделал в Мальмезоне несколько месяцев назад.

За свою жизнь я изготовил сотни колец. Для большинства требовалось узнать размер, увидеть заказчицу при дневном свете. Иногда женщины сами выбирали камни, иногда мужья приносили пример старого перстня и просили сделать дороже. После расчета я забывал имена многих заказчиков, хотя мог годами помнить устройство оправы.

Кольцо для Элен я делал по памяти. Я знал ее руки достаточно хорошо, чтобы обойтись куском воска с отпечатком пальца. Помнил, как она держит перо, поправляет волосы, натягивает перчатку и кладет ладонь на стол во время разговора.

Работая над тем кольцом, я впервые позволил себе думать о браке. Проверял крепления, полировал металл, снова надевал изделие на деревянную мерку и представлял, как оно окажется на ее руке.

Футляр я взял с собой.

Сейчас на моем пальце находился другой перстень. Вчера Фигнер вернул его вместе с вещами, которые я оставил в обозе перед последним выходом Отряда. Он сохранил мой походный ларец после пленения и передал содержимое при встрече у парижской заставы.

На овальном щитке углубленное зеркальное изображение саламандры среди языков пламени. При оттиске на воске рисунок становился правильным. Этой печатью я заверял письма управляющему, счета торгового дома и первые распоряжения для Отряда. Позднее мои люди начали ставить тот же знак на ящиках с оружием, накладных и счетах.

Я носил перстень как подтверждение имени, которое выбрал в этой жизни. Саламандру знали мои мастера, люди Отряда, поставщики и враги. Французская полиция видела в ней угрозу, приказчики — гарантию оплаты, солдаты — знак оружия, спасавшего их в бою. Для меня за этим изображением стояли дом и люди, к которым я вернулся.

Элен заметила, что я провожу большим пальцем по щитку.

— Фигнер сохранил его? — спросила она.

— Да. Перед пленением перстень остался в обозе.

Она коснулась саламандры указательным пальцем.

— Варвара Павловна ставит такую печать на письмах из твоего дома.

Я повернул ее ладонь вверх и невольно прикинул размер. Мой перстень был велик Элен, а широкий щиток закрыл бы почти всю фалангу. Шинка весила больше, чем нужна для женской руки. Любой ученик, предложивший заказчице подобное изделие, получил бы от меня долгую лекцию по правилам подгонки.

Я несколько месяцев откладывал признание до возвращения, побега, встречи и подходящего дня. Каждый раз сам назначал новое условие, а потом злился из-за очередной отсрочки. Даже сейчас. Я прекратил этот спор и снял перстень.

На золоте еще чувствовалось тепло моей руки. Поднеся его к пальцам Элен, я снова увидел все недостатки: лишний вес, широкий щиток, неподходящий размер. Потом посмотрел на ее ладонь с огрубевшей кожей и следом от чернил возле большого пальца. Именно для этой руки я хотел создавать украшения до конца жизни. Сегодня я отдавал ей вещь, которую как мастер сперва отправил бы на переделку.

От этой мысли я улыбнулся, затем взял ее ладонь обеими руками и положил перстень в середину.

— Я уже сделал для тебя кольцо. С сапфиром, низкой оправой и маленькими бриллиантами под камнем. Оно со мной.

Элен посмотрела на перстень, затем на меня, а я продолжил:

— Но я хочу не так.

Я достал шкатулку и положил рядом, не открывая.

Я снял кольцо с саламандрой и протянул его Элен. Она машинально сомкнула пальцы вокруг саламандры. Я накрыл их ладонью и сказал самое простое и в то же время сложное для меня:

— Элен, выходи за меня.

Она резко подняла голову, глаза у нее увлажнились.

— Да — прошептала девушка.