Мы прошли несколько постов и собственные стрелки едва нас не задержали. До заставы мы добрались на обозной телеге с ящиками перевязочного полотна. Федор устроился рядом с возницей, а я сидел сзади на мешках. На мне оставались французская рабочая куртка и штаны, пропахшие угольной пылью. В узле лежали передник, инструменты и рубаха, купленная хозяином мастерской.

У въезда дорогу перегородили двое солдат. Один проверил бумагу возницы, второй подошел к Федору и спросил, куда мы направляемся.

— В Отряд, — ответил Федор. — Граф Толстой.

Солдат оглядел чужую шинель и заросшее лицо. После ночного боя ему, должно быть, попадались люди и с более занятными историями, однако графов среди них явно было немного.

— Подождите здесь. Я позову старшего.

Он позвал унтер-офицера. Тот вышел из-за крайней повозки, увидел Федора и остановился.

— Федор Иванович…

— Здравствуй. Кто командует при заставе?

Унтер назвал штабс-капитана, исполнявшего обязанности начальника, и отправил посыльного к штабной повозке. Возница уже хотел трогать дальше, однако Федор спрыгнул на землю. Я последовал за ним и забрал узел.

Штабс-капитан появился через несколько минут. Рядом с ним шел писарь с толстой тетрадью. Офицер остановился перед Федором, представился и попросил показать бумагу из штаба. Федор достал сложенный лист, полученный утром после возвращения из Парижа.

Штабс-капитан прочитал приказ и вернул его. Офицер взял у писаря тетрадь и открыл страницу с последними записями.

Они направились к штабной повозке, а я пошел следом. За заставой размещалось столько людей, что поначалу я решил, что здесь собрали несколько разных частей. Потом заметил знакомые чехлы для оружия.

Год назад нам хватало нескольких телег. Теперь мастера работали возле трех крытых повозок, писари принимали донесения, посыльные уезжали в город и возвращались с записками. Стрелки отдыхали у котлов, чистили оружие, помогали раненым и собирались перед новыми выходами. Знакомых среди них было мало. Большинство людей я прежде никогда не видел.

По воротникам, обшлагам и остаткам прежней формы можно было понять, что они пришли из разных полков. Совсем молодые держались рядом с ветеранами. Несколько солдат с одинаковыми полосами ткани на рукавах переходили от одной группы к другой и разговаривали со старшими пар. Зачем им эти полосы, я пока не знал.

Оружейник возле повозки попросил меня отойти от ящиков с баллонами. Я отступил и только через несколько шагов вспомнил, что когда-то сам выбирал место для первых таких ящиков. Мастер видел перед собой французского работника, которого привел русский генерал, и потому объяснять ему что-либо я не стал.

Штабс-капитан докладывал Федору возле разложенной карты. В Париже находились двенадцать пар и две группы наблюдения. Еще несколько стрелков сопровождали штабных офицеров. При заставе остались раненые, оружейные мастера, пополнение и люди, ожидавшие новых распоряжений. С утра Отряд потерял одного человека убитым, четверых доставили к лекарям.

— Кто сейчас отвечает за группы в городе? — спросил Федор.

Штабс-капитан назвал двух офицеров. Первого Федор знал, фамилию второго переспросил.

— Из лейб-егерей, ваше превосходительство. Прибыл зимой, командует шестью парами.

— Какие приказы он получил?

Офицер показал участок на карте и объяснил задачу. Федор выслушал, уточнил время последнего донесения и велел выполнять прежний приказ.

— До вечера ведите дела по утвержденному порядку, — сказал он штабс-капитану. — Группы из города ради передачи командования не отзывать. Полный список людей, оружия и потерь подготовьте письменно. Срочное сразу докладывайте.

Штабс-капитан вернул тетрадь писарю и отправил его выполнять приказ. Федор задержал офицера еще на минуту, спросил о Давыдове и Фигнере. Давыдова мы видели в Париже. Фигнер утром ушел с передовой группой и еще не вернулся.

Толстого позвали к другой повозке, где ждали два егерских офицера. Я остался один и отошел к стене. Люди уже знали, кто прибыл в чужой шинели, поэтому на Федора оглядывались все чаще. Подходить мешали доклады и собственные дела. Несколько старых стрелков приветствовали его издали, он узнавал их и отвечал.

Меня пока принимали за француза. Один из посыльных даже попросил подержать лошадь, пока он затягивал подпругу. Я взял повод и помог. Объяснять каждому встречному, что перед ним создатель Отряда, было глупо.

Со стороны заставы показалась группа стрелков. Двое поддерживали раненого, один вел лошадь, остальные несли оружие и снаряжение. Следом шел невысокий офицер в испачканной шинели. Он передал свернутую карту посыльному, распорядился отвести раненого к лекарю и повернул к штабной повозке.

Я отпустил лошадь и шагнул навстречу.

Фигнер увидел меня не сразу. Посмотрел на лицо, на французскую куртку, снова на лицо и остановился. Я успел пройти половину двора, когда он двинулся ко мне.

— Григорий Пантелеич?

— Фигнер!

Он схватил меня за плечи, а я притянул его к себе. Фигнер обнял меня с такой силой, что заболело поврежденное плечо. Я только рассмеялся и хлопнул его по спине. Отстранившись, он еще раз осмотрел меня.

— Откуда ты взялся?

— Из Парижа.

— Сам вижу, что не из Петербурга. Где вы были?

— Последний месяц прятались в мастерской. Я работал почти ювелиром.

Фигнер посмотрел через двор на Федора, который разговаривал с егерскими офицерами.

— А граф?

— Уголь таскал.

— И воду, — отозвался Толстой, услышав свое имя.

Фигнер рассмеялся и снова повернулся ко мне. Он хотел спросить еще что-то, однако рядом уже стоял тот самый посыльный.

— Александр Самойлович, вас вызывают в штаб.

— Сейчас.

Фигнер положил ладонь мне на плечо и предупредил, что вернется после доклада. Я хотел расспросить его о знакомых, о потерях и обо всем, что случилось, однако он уже пошел к штабной повозке.

Почти одновременно егерский офицер подозвал Толстого к карте. Федор велел мне подождать и вернулся к работе. Молодой стрелок попросил освободить место возле оружейной повозки: туда подъехали две «Авроры». Я отошел к стене и остался смотреть.

Двое стрелков находились у штабной повозки. Старшему перевалило за тридцать, второй едва успел отрастить усы. Оба были по колено в известковой пыли, рукав молодого оказался запачкан кровью. Обоих я видел впервые.

Они передали пневматические винтовки оружейнику и назвали фамилии. Молодой попросил осмотреть его ружье, после обеда пару снова ждали в городе. Оружейник раскрыл журнал, нашел нужные номера и принялся расспрашивать, сколько раз они стреляли, меняли ли баллоны и попадали ли под дождь. Старший отвечал по порядку, его напарник вставлял подробности, когда требовалось.

Я подошел ближе и потянулся к прикладу. Оружейник тут же положил ладонь поверх моей руки.

— Обождите, господин. Это нельзя трогать.

Из-за французской куртки и черных ногтей он принял меня за случайного работника при обозе. Я не стал Объяснять, что эти винтовки сделал я и отошел на шаг. Мастер снял защитный чехол с прицела, осмотрел стекло, затем смазал мыльной водой место соединения баллона с клапаном. По его просьбе стрелок открыл подачу воздуха. Оружейник сразу увидел мелкие пузырьки у прокладки.

— Воздух уходит, — сказал молодой.

— Вижу. Снимай баллон, прокладку сменим.

Стрелок отправился к соседнему столу вслед за напарником. Меня удивил оружейник. Я точно знал, что год назад этого человека в Отряде не было. Он уверенно обращался с клапаном, хранил прокладки по размерам и записывал даже слабую утечку, которую иной мастер счел бы пустяком.

Фигнер вернулся после доклада и остановился рядом.

— Тебя не успели прогнать? — спросил он.

— За свое же ружье взяться не дали.

— Хороший мастер. Надо будет прибавить ему жалованье.

Я засмеялся. На рукаве старшего стрелка была нашита узкая полоса темной ткани. Такие же полосы носили еще несколько человек возле заставы.

— Это что у них?

— Наставники. За каждым закрепляют двух новичков, иногда трех. Этот молодец второй месяц с нами, сегодня в четвертый раз ходил в Париж.

Стрелков уже ждали инструктор и писарь. На столе они разложили план восточных кварталов. Старший показал дом, откуда пара наблюдала за французским постом, назвал улицу, по которой они подошли, и место первого выстрела. Инструктор почти сразу перевел разговор на отход, повернулся к молодому и попросил назвать место встречи на случай, если они потеряют друг друга. Парень ответил про колодец за красильней, запнулся, а потом добавил, что через четверть часа должен идти к егерскому посту и ждать там. Инструктор заставил его еще раз разобрать последние минуты выхода. Молодой отвечал и пальцами все время тер засохшее пятно на рукаве.

— Кровь чья? — спросил инструктор.

— Посыльного. Его ранило в плечо. Я перевязал, наставник прикрывал улицу.

— К своим дошел?

— Дошел. Его передали лекарю у заставы.

Писарь внес это в журнал. Старший добавил, что возле французского поста жители говорили о генерале, который якобы прибыл с запада. Стрелки остались на месте, а сообщение отправили наблюдателю. Пока шел разбор, к столу подошел солдат с запиской: у заставы действительно видели штабную карету, внутри ехал адъютант. Инструктор велел писарю исправить запись и отпустил пару до окончания ремонта.

— Год назад новичков мы ставили вместе, — напомнил я Фигнеру. — Опытных берегли.

— Поначалу так делали. Потом лишились двух пар за одну неделю. Французы тоже не дураки, охотятся за нами. После этого новичок ходит с наставником, пока оба не скажут, что он готов.

Фигнер назвал погибших. Двух я помнил. Остальные пришли в Отряд уже после нашего плена, поэтому их имена ничего мне не говорили.

— А наблюдатели на отходе?

— Один из наших начал их оставлять. Егерский поручик придумал разбирать каждый выход.

У штабной повозки Федор Иванович знакомился с тем же порядком по бумагам. Штабс-капитан передал ему списки наставников и правила подготовки молодых стрелков.

Возле оружейного стола помощник менял прокладку. Я посмотрел во двор и впервые начал различать устройство Отряда за общей суетой. Молодых распределяли по опытным парам, связные получали маршруты, два инструктора разбирали утренние выходы, а мастер проверял баллоны перед новой выдачей. Здесь хватало шероховатостей: писарь ругался из-за потерянной записи, один стрелок разыскивал свой чехол, у телеги спорили, кому достанутся последние запасные прицелы.

Оружейник закончил работу и снова проверил соединение мыльной водой. На этот раз он остался доволен. Заметив, что Фигнер разговаривает со мной по имени, мастер посмотрел внимательнее.

— Вы тоже оружейник?

Фигнер хмыкнул и сказал, что перед ним барон Саламандра.

Он удивился. Мне кажется он не поверил, затем подвинул винтовку ко мне.

— Тогда осмотрите.

Я проверил клапан, крепление баллона и прицел. Мастер хорошо подогнал новую прокладку. В журнале он указал причину ремонта, номер баллона и имя стрелка. Я бы ограничился одной короткой пометкой.

— Все в порядке, — сказал я.

Оружейник забрал винтовку и занялся следующим ружьем.

Когда-то лучшей своей работой я считал «Дыхание Империи». Теперь незнакомый мне мастер обслуживал созданные мной винтовки по правилам, которые придумали другие люди. За год Отряд научился обходиться без нас и стал от этого только крепче. Я смотрел на него и понимал, что лучшего изделия мне уже не сделать.

Федор закончил со срочными распоряжениями, передал заставу старшему офицеру и выбрал трех свободных лошадей. Фигнер принес мне русскую шинель. Под ней я сохранил одежду парижского подмастерья. От угольной пыли удалось оттереть лицо и руки, а въевшуюся в ткань гарь пришлось оставить до первой бани.

В седле было тяжко, отвык. По пути Александр Самойлович рассказывал об Отряде. Несколько стрелков получили офицерские чины, двое ветеранов приняли учебные команды, часть оружейников перевели ближе к действующей армии. О погибших Фигнер сообщал коротко, называя место и обстоятельства смерти. Я знал троих еще по первому набору, поэтому после каждого имени приходилось заново вслушиваться в его рассказ. Очень был рад за Пахомова, который сейчас в Париже, на задании.

— Варвара Павловна здорова? — спросил я.

— Месяц назад вернулась в Петербург. Остальные тоже живы, насколько мне известно. Давай подробно поговорим после, Григорий Пантелеевич. В штабе армии уже ждут.

Русские заняли большой дом за парижской заставой. Во дворе ординарцы держали лошадей для посыльных, писари переносили бумаги, офицеры ожидали вызова на крыльце.

Фигнер назвал нас адъютанту. Тот собирался провести наверх одного Толстого, однако Федор объяснил, что мы вместе провели месяц в Париже и пользовались одной системой записей. После этого адъютант включил меня в доклад и попросил подождать.

Из кабинета вышел Барклай, следом показались два союзных офицера. Я увидел Кутузова через открытую дверь. Фельдмаршал стоял возле карты, опираясь одной рукой на край стола. Врач поддерживал его под локоть, пока Михаил Илларионович возвращался к креслу. Несколько шагов дались ему тяжело. Он сел, вытянул больную ногу и дождался, когда врач сосчитает пульс.

В известной мне истории Кутузов к этому времени уже умер. Я бывал в Казанском соборе и видел его могилу. А передо мной сидел тот самый человек, постаревший и больной, но вполне живой. Вот и очередное расхождение с собственными воспоминаниями.

Адъютант назвал мое имя, а я продолжал смотреть на фельдмаршала. Кутузов заметил мой взгляд и узнал. Махнул рукой в мою сторону.

— Рад видеть вас обоих живыми, — сказал он, когда я вошел по приглашению его адъютанта. — Садитесь. Начнем через несколько минут, пусть врач закончит.

Врач налил ему воды и потребовал поесть до следующего совещания. Кутузов попросил принести ужин прямо в кабинет, после чего тот согласился оставить его еще на час. По выражению лица адъютанта я понял, что этот спор повторялся каждый день и завершался примерно одинаковым соглашением.

Прежде чем выслушать нас, Кутузов вернулся к сообщениям о французской колонне, замеченной к северу от столицы. Русский разъезд насчитал два батальона, прусский офицер сообщил о целом полке, а местный житель видел только обоз под кавалерийской охраной.

— Чей это участок? — спросил фельдмаршал.

Один из офицеров назвал русский корпус и прусскую бригаду, солдаты которых выставили посты по обеим сторонам одной дороги. Кутузов распорядился передать копии обоим командирам и назначить общее место встречи для их разъездов. До уточнения численности французов он запретил начинать преследование. Обе союзные части должны были получить одинаковые сведения и не принять друг друга за противника в темноте.

Закончив с этим, Михаил Илларионович дал слово Толстому. Федор начал с последних дней перед сражением. Он назвал части, замеченные у застав, направления перевозки артиллерии и места, где французы собирали резервы. Затем передал расшифровку условных отметок на накладных. Штабные офицеры уже проверили часть его сведений. Одни французские подразделения оставили город по условиям капитуляции, другие отошли от прежних позиций и ожидали дальнейших распоряжений своего командования. В этот момент подошел Барклай. Он внимательно слушал графа.

Что-то заинтересовало Барклая. За два дня до боя французы несколько раз отправляли зарядные повозки по северной дороге. Федор видел только первые отправки, поэтому направление конечного склада оставалось неизвестным. Барклай попросил отметить время, чтобы офицеры сравнили его с донесениями о колонне, которую сейчас разыскивали совместные разъезды.

— Сколько войск находилось возле дороги? — спросил он.

— Я видел три батальона в разное время, — ответил Федор. — Один мог пройти там дважды. Точное число назвать не могу.

Барклай принял эту оговорку и велел писарю сохранить именно такую формулировку.

Затем Кутузов обратился ко мне. Я рассказал о полицейских проверках, подготовке чиновников к отъезду и вывозе бумаг. За несколько дней до боя служащие упаковали часть архива полицейского управления. Возчики увезли четыре крытые повозки на запад. О двух других я слышал во дворе мастерской, поэтому сразу предупредил, что ручаться за них не могу.

О настроении парижан я говорил осторожнее. В знакомых мне кварталах жители опасались грабежей и роста цен. Некоторые ругали Наполеона, другие ждали его распоряжений и надеялись, что союзники вскоре уйдут. Судить по этим разговорам обо всем Париже я отказался. Кутузов принял ответ и спросил только, открывают ли лавки. Утром торговцы держали ставни закрытыми, к полудню несколько булочников возобновили торговлю под охраной русских патрулей.

Писарь закончил запись. Михаил Илларионович распорядился накормить нас и предоставить комнату для отдыха. Толстого он оставил в штабе: требовалось решить, когда тот снова примет командование Отрядом. Фигнер собирался проводить меня вниз, и я уже приготовился расспрашивать его о знакомых.

В кабинет вошел дежурный офицер, передал Кутузову визитную карточку и доложил:

— Из Тюильри прибыл Коленкур, ваша светлость. С ним личный врач императора. Они просят принять их немедленно.

Кутузов хмыкнул и предложил мне и Толстому остаться пока тут будет Коленкур. Странное приглашение, но я пожал плечами и отошел в сторону, стараясь не мелькать среди суетящихся офицеров.

Коленкур вошел и первым делом остановился на пороге, увидев меня рядом с Толстым. Как я не прятался, а увидел, глазастый. Он сжал перчатки, посмотрел на Кутузова, затем на русских офицеров. Он смотрел с ненавистью.

Вместе с ним приехал Корвизар, личный врач Наполеона. Он сразу попросил провести через русские посты двух хирургов, оставшихся на другом берегу Сены.

— Я полагал, разговор пройдет в узком кругу, — произнес Коленкур, все еще глядя на меня.

— Господин Саламандра провел в Париже последний месяц, — ответил Кутузов. — Он останется по моему распоряжению.

Странно, десяток других офицеров его не смущают, а моя скромная персона ему глаза мозолит.

Коленкур подошел, выбрал место на другом конце стола. Он потер грудь, а потом одернул руку. Странный он.

Коленкур сообщил, что Наполеон остается в своих покоях. За ним ухаживали французские врачи и слуги, во внутренних помещениях дежурили гвардейцы из Старой гвардии. Русские патрули заняли соседние улицы, а к ночи ожидалась смена наружных постов. Коленкур хотел согласовать ее заранее, чтобы французские и русские солдаты не начали выяснять полномочия при помощи ружей.

Корвизар рассказал, что Наполеон потерял много крови, затем началась горячка. Сейчас он узнавал посетителей, подписывал короткие распоряжения и мог некоторое время сидеть с помощью слуг. Поездку в обычной карете врач считал опасной.

Французы весь месяц вывозили из Парижа раненых офицеров, освобождали лошадей для армии, отправляли на запад чиновников и бумаги. О подготовке императорской поездки я не слышал даже от возчиков, работавших возле дворцовых складов.

— Когда вы впервые предложили перевезти его? — спросил я Корвизара.

Коленкур повернулся ко мне. По его лицу я понял, что вопрос пришелся ему не по душе. Ответил врач:

— Две с лишним недели назад. Тогда он перенес бы дорогу легче, хотя опасность оставалась.

— Почему перевозку отложили?

Корвизар посмотрел на Коленкура. Тот ответил, что Наполеон сам согласился отложить отъезд, когда французское командование еще надеялось удержать столицу. Министры ссылались на его присутствие, успокаивали парижан и рассылали из Тюильри распоряжения с подписью императора. Каждый день они просили выиграть еще немного времени.

Потом состояние раненого ухудшилось. Корвизар потребовал повозку с мягкой подвеской и лежачим местом, хирургов, свежих лошадей и сильную охрану. Французское командование занялось этим, когда союзные части уже перерезали главные направления отхода.

Коленкур ко мне больше не поворачивался. Французское правительство скрывало состояние Наполеона до последнего дня, а подготовить его к дороге успело слишком поздно.

Наполеон оставался императором в собственном дворце. Его никто не арестовывал, французские гвардейцы подчинялись своим офицерам, а Коленкур свободно приезжал в штаб.

Коленкур просил оставить внутреннюю охрану французам, пропускать врачей и запретить обыски. Кутузов принял такой порядок до решения Александра. Русские отвечали за внешние ворота и соседние улицы, а слуг, лекарей и французских офицеров пропускали по спискам. Для двух хирургов комендант должен был выдать отдельные пропуска.

Интересная ситуация сложилась, я бы сказал, парадоксальная.

Представители Британии, Австрии и Пруссии уже находились в штабном доме для обсуждения капитуляции. Кутузов пригласил их в кабинет. Британский уполномоченный сослался на указания из Лондона: судьбу Наполеона должны решать все союзные державы.

— Император находится среди своих людей, — напомнил Кутузов. — Русская армия его не арестовывала.

Англичанин признал это, затем указал на занятые союзниками дороги и заставы. Отъезд Наполеона зависел от их разрешения. Британское правительство соглашалось обсуждать его дальнейшее место пребывания после отречения и отказа от командования армией. Гарантии должны были дать все союзные дворы.

Австриец напомнил о Марии-Луизе и ее сыне. Прусский представитель выступил против возвращения Наполеона к войскам. Кутузов отложил спор до приезда Александра. На эту ночь требовалось лишь развести французские и русские караулы.

Я хорошо знал, как выглядит настоящая несвобода. У Наполеона оставались собственные покои, слуги, министры, врачи и вооруженная гвардия. Никто не запрещал ему принимать посетителей. Пленником его пока называли дипломаты, которым уже нужно было решить, у кого он находится.

Толстому поручили наружные посты. Он выбрал нескольких стрелков, владевших французским, и придал к ним пехотную роту. Стрелки должны были разговаривать с дворцовой охраной и проверять списки, а пехотинцы — держать ворота и останавливать толпу. Войти во внутренние помещения русские могли по письменному приказу городского коменданта.

— Я поеду с тобой, — сказал я Федору, когда совещание закончилось.

— Поешь и покажись врачу, Гриша. Я пришлю за тобой перед выездом.

Я согласился. Фигнер вышел вместе со мной и вернулся к разговору о знакомых. Сперанский находился при госпиталях неподалеку от Парижа. Вместе с ним работала Элен. Я остановился и схватил Фигнера, пытаясь понять что он сказал. Оказывается, она занималась списками раненых, размещением людей и переговорами с французскими врачами.

— Где именно? — спросил я.

— У Бонди.

Я принял это слово за фамилию. Александр Самойлович объяснил, что Бонди — небольшая деревня к северо-востоку от Парижа, примерно в двух часах езды от заставы. Перед наступлением там стояли союзные штабы и резервы, а после сражения в деревенских домах и лагерных палатках разместили раненых.

— Элен во втором госпитале, возле дороги на Мо, — добавил Фигнер. — Там ее знают.

Не поеду с Толстым, у меня другие дела.