Первый орудийный выстрел я услышал, когда убирал наши накладные в стопку хозяйских счетов. Стреляли со стороны восточных высот. Кто открыл огонь, мы определить не могли. Я остановился у шкафа, прислушался и через несколько секунд насчитал еще три выстрела.

Хозяин запер входную дверь и прикрыл ставни. Федор попросил оставить щель шириной в два пальца. Мастер посмотрел на улицу и подложил под ставню деревянный клин.

— Стой сбоку, Пьер. Увидят лицо — полезут проверять дом.

Федор встал у простенка. В старой рубахе, с угольной пылью на руках, он мало походил на русского генерала. О настоящих званиях мы с хозяином разговоров не заводили.

— Через заставу теперь не выберемся, — сказал я по-русски.

Федор провел пальцем по краю верхнего листа.

— Нас поведут к коменданту. До своих все равно не доведут. Подождем, пока французы покажут, где проходит их новая линия.

За стенами стреляли свои, а я опять ждал в чужом доме и считал промежутки между залпами. Чтобы занять руки, я сел за верстак и взял серебряную цепочку.

Перед общей тревогой водовоз успел загнать телегу в соседний двор, а солдаты перекрыли ему выезд. Хозяин покупал у него воду, поэтому впустил через заднюю дверь. Утром водовоз проехал дальше знакомого нам поста и видел пехоту, четыре повозки с боеприпасами и гвардейцев возле стены. Федор расспросил его о дороге и времени в пути. Получалось, что два часа назад французы еще держали внешнюю позицию.

— За два часа многое могло измениться, — вздохнул я.

Мы вернулись к ставням. По улице прошли две роты пехоты, следом артиллеристы провезли зарядные ящики, а молодой командир повел к востоку национальных гвардейцев. Один гвардеец заметил женщину в окне. Она бросила ему сверток, и он спрятал его под мундир на ходу.

Я искал за колонной русские мундиры. До восточной заставы оставалось несколько улиц, мне хотелось понять, сколько французских солдат успеют отступить по ним, прежде чем здесь появятся наши.

Пока я соединял два звена цепочки, со стороны заставы начали возвращаться пехотинцы. Они шли небольшими группами. Двое поддерживали раненого, еще один прижимал ладонь к рассеченной щеке. Офицеры собирали людей у перекрестка и отправляли к центру. Никто уже не следил за равнением.

За пехотой артиллеристы вывели две пушки. На одном передке они связали лопнувшую спицу веревкой, и человек из расчета проверял узел на каждой выбоине. Возницы берегли лошадей, остальные несли банники и рычаги. По копоти у дул и на мундирах я понял, что эти люди уже вели огонь.

Через заднюю дверь хозяин впустил отставшего артиллериста. Тот выпил воды, затянул ремень на сапоге и сказал, что должен догонять расчет у центральных улиц. О заставе он говорить отказался.

Затем французский капитан остановил у перекрестка две повозки с зарядами, выслушал унтер-офицера и приказал возчикам возвращаться к центру. Одну повозку отвели во двор, вторую развернули посреди улицы.

Федор посмотрел на отведенные орудия и на пехотинцев, которых офицеры собирали у домов.

— Артиллеристы ставят батарею здесь. Одну внешнюю позицию французы оставили. Какую именно, определить трудно.

Вскоре саперы отобрали две хозяйственные телеги. Владельцы сняли товар, а солдаты разобрали кузова, уложили колеса поперек улицы и поставили между ними ящики с камнями. Возчику, доставлявшему хлеб в госпиталь, сержант разрешил унести мешки во двор.

Артиллеристы установили за заграждением одну пушку, направили ствол вдоль улицы и принесли два картечных выстрела. Другой расчет увез свое орудие к следующему перекрестку. Пехотинцы заняли окна углового дома и двери двух лавок.

Хозяин закрыл щель и велел нам отойти в заднюю комнату. Я помог ему перенести стеклянные банки на нижние полки и убрать с верстака лампу. Он прислонил к ставням рабочий стол, чтобы при стрельбе их не распахнуло внутрь. После этого мы слушали команды через стену.

К полудню мы услышали частую ружейную стрельбу уже неподалеку. Французский офицер расставлял людей возле заграждения, а саперы проверяли проходы между домами. Из соседнего двора жильцы уходили через задние двери. Они торопились, тащили детей и узлы с одеждой, поэтому хозяин снова отпер им наш склад.

Я узнал этот двор. За последний месяц мастер дважды посылал меня к меднику за медью для лигатуры и один раз на склад за углем. Хозяин отпирал общей связкой ворота между мастерскими, после чего я шел через топливный склад, под навесом медника и вдоль красильни. Последняя калитка находилась за два дома от перекрестка.

Из-за сарая красильщика и высокой ограды французские солдаты с улицы не видели калитки. По узким поворотам между дровами и запертыми воротами можно было двигаться только по одному. Саперы еще не успели проверить все частные дворы.

Я попросил хозяина показать связку. Среди ключей находился длинный плоский ключ от ворот медника, которым он пользовался при мне.

— Последняя калитка тоже общая? — спросил я.

— Ее держат запертой. Этим ключом мы отпираем оба замка.

Я объяснил Федору расположение дворов. Роту там провести было трудно, зато два десятка стрелков добрались бы до последней калитки и вышли сбоку от французской позиции. Для этого нужны были люди, которых возле мастерской пока не было.

— Если наши дойдут до соседней улицы, Федор Иванович, я проведу их во двор позади французской позиции.

Хозяин был перепуган и разрешил снять со связки длинный ключ от общих ворот. Я убрал его в карман передника и вернулся к задней двери. Через склад еще проходили жильцы соседнего дома. Мастер выпускал их во двор медника, откуда каждая семья уходила к своим знакомым. Последнюю калитку, расположенную позади французского заграждения, никто из них не открывал.

Французы стреляли короткими залпами. Артиллеристы возле пушки ждали, пока русские выйдут на прямую улицу, а офицеры перекликались со стрелками в окнах. Потом со стороны заставы вернулись еще около тридцати пехотинцев. Капитан задержал их у заграждения, переговорил с командиром и отправил к центру. Возчики увели следом повозку с зарядами.

Хозяин считал солдат. Когда последний пехотинец скрылся за угловым домом, мастер спросил, собираемся ли мы уходить через дворы.

— Французский часовой услышит нас, — ответил я. — Вдвоем мы только предупредим его.

— Тогда зачем тебе ключ?

Федор поднял ладонь. На соседней улице русский офицер отдавал приказания.

— Левую подворотню проверить! За угол до полковника Давыдова не выходить!

Я понял каждое слово и все равно несколько секунд прислушивался, проверяя себя. За месяц мы с Федором говорили по-русски лишь вполголоса. Сейчас офицер командовал совсем рядом, люди отвечали ему обычными солдатскими голосами и называли Давыдова. Давыдова? Неужто нашего? Мне захотелось сразу открыть дверь, хотя французский расчет находился меньше чем в сотне шагов.

Федор вынул клин и приоткрыл ставню. Между соседней и главной улицами был прямой угол, а угловой дом закрывал егерей от французских артиллеристов. Шестеро солдат переходили от одной подворотни к другой и осматривали верхние окна. Двое держали под прицелом дом, откуда французы могли стрелять вдоль стены.

— Наши, — сказал я.

— Наши, Гриша, наши. Останься у двери, я выйду первым.

Федор снял передник и отдал пистолет хозяину. Под рабочей одеждой другого мундира у него, разумеется, не оказалось. Он поправил ворот рубахи, попросил открыть вход и встал за каменным выступом возле порога.

— Свои! — крикнул он по-русски. — Граф Толстой!

Ближайший егерь сразу направил на него ружье.

— Руки покажи! Выходи!

Федор поднял руки и сделал два шага вдоль стены. Солдат велел ему остановиться у каменной тумбы. Двое егерей заняли двери напротив, еще один приблизился, прикрываясь углом дома. Перед ними стоял человек в грубой рубахе, стоптанных башмаках и с угольной пылью на лице.

— Оружие есть?

— Оставил в мастерской.

— Встань у стены. Руки держи перед собой.

Федор подчинился. Егерь подошел, обыскал его и отошел к своим. Я остался за дверным косяком и держал ладони на виду.

Французы услышали голоса. Один из стрелков в угловом доме высунул ружье и выстрелил вдоль стены, затем его товарищи дали еще два выстрела. Они целились в каменную тумбу. Федор прижался к стене, а егерь приказал ему ползти обратно к мастерской.

Мы с хозяином втащили его внутрь. Русские заняли окна лавки и подворотню напротив, откуда могли следить за французским домом. Федор встал возле двери.

Через несколько минут к егерям пришел капитан. Он оставил большую часть людей за углом, а в лавку вошел с двумя солдатами. Федор повторил имя, назвал Отряд и место последнего сражения перед пленом.

— Кто из наших может вас признать? — спросил капитан.

— Я слышал, что вы называли Давыдова. Я слышал, что вы его ждете. Если это тот самый — он узнает.

— Он проверяет соседний двор.

Капитан отправил солдата к Давыдову. Пока посыльный отсутствовал, французские стрелки еще дважды били по окнам лавки. Русские отвечали редко, стараясь зря не расходовать боеприпасы. Хозяин увел водовоза в заднюю комнату, а сам остался возле склада и следил, чтобы никто не полез в шкаф с металлом.

Давыдов пришел вместе с посыльным. В тесной подворотне он оставил лошадь казаку и вошел в мастерскую один. На нем был запыленный ментик, на сапогах засохла грязь. Он посмотрел на егерского капитана, затем на Федора у двери.

— Федор Иванович?

— Денис Васильевич, скажи им, кто я. Французы рядом, времени мало.

Давыдов подошел ближе и всмотрелся в его лицо. Он, кажется, не верил своим глазам.

— Неужели? Граф!

Давыдов тепло обнялся, громко восклицая от избытка эмоций. Капитан приказал солдатам опустить ружья.

— Со мной Григорий Пантелеич.

Я вышел из-за прилавка. Давыдов сперва посмотрел на рабочую одежду и коротко остриженные волосы, затем узнал меня.

— Григорий?

Он произнес мое имя во весь голос. За последний месяц я привык отзываться на Этьена.

— Я, Денис Васильевич.

Давыдов обнял меня, после чего французы снова выстрелили из углового дома. Мы перешли в задний двор. Хозяин видел, как капитан по слову Давыдова отвел от Федора солдат, и понял: весь месяц он прятал людей, занимавших в русской армии высокое положение.

Давыдова заполняли эмоции и мы с графом глупо улыбались, понимая, что этот кошмар заканчивается.

— Мы месяц наблюдали за постами, батареями, складами и маршрутами резервов, — сказал Федор, когда чуть улеглось волнение от встречи. — Утром французы переставили часть орудий и отвели людей с внешней линии, но важнее соседний перекресток: одно орудие закрывает прямую улицу.

— Какими силами? — спросил Давыдов.

Федор указал на меня.

— Григорий знает хозяйственный проход к дворам позади позиции.

Я объяснил, как пройти через топливный склад, навес медника и красильню. Жильцы пользовались только первым двором. Две последние калитки оставались запертыми, а из-за сарая и высокой ограды французы с улицы их не видели. Двигаться там можно было лишь цепочкой.

— Ключ у тебя? — спросил Давыдов.

Я достал его из кармана.

— Проведешь?

Я весело улыбнулся. Давыдов приказал егерскому капитану отобрать два десятка стрелков и ждать возле задней двери мастерской.

Через несколько минут Давыдов остался с людьми у прямого выхода к перекрестку. Когда капитан доберется до последнего двора, посыльный вернется тем же путем. После этого Давыдов начнет движение с фронта, а егеря выйдут сбоку. Дорогу в сторону центра решили оставить свободной.

— Если прижать их со всех сторон, полезут в дома, — тихо сказал Федор. — Оставим проход, и командир уведет людей. Орудие за собой он уже вряд ли потащит.

Хозяин лавки выдал нам второй ключ и остался у себя, что-то ворчливо высказывая. А ведь в случае возвращения французов ему пришлось бы объяснять, почему через мастерскую прошли вооруженные люди. Объяснение у него было вполне правдивое: двадцать солдат не спрашивают у лавочника разрешения.

Я шел первым, за мной капитан и Федор. Остальные двигались по одному, держа ружья стволами вверх.

Артиллеристы продолжали стрелять, временами рядом раздавались частые ружейные залпы. После близких выстрелов мне за ворот сыпалась труха с балок. Я следил за дверями и считал пройденные дворы.

На складе угольщика хозяева укрылись в погребе. Я отомкнул общие ворота, провел егерей во двор медника и уперся в створку, подпертую с той стороны брусом.

Ломать ворота капитан не захотел. Я постучал условным стуком здешних работников и назвался Этьеном Леруа.

Медник разглядел через щель мой передник, приоткрыл калитку и увидел русские мундиры.

— Господи… Этьен, кого ты привел ко мне?

— Людей, которым нужен проход. Уведи домашних в погреб и помоги нам убрать телегу. Через несколько минут мы уйдем.

Медник покосился на мрачные лица наших солдат, позвал сына, и вдвоем они сняли брус. За воротами хозяин загородил арку телегой, нагрузил ее мешками песка и снял колесо, чтобы помешать мародерам заехать во двор.

Капитан отправил двух егерей наблюдать за улицей через отверстия в кладке. Солдаты откатили телегу к навесу. Один из наблюдавших за улицей егерей поднял ладонь, и мы остановились. За стеной французский офицер торопил артиллеристов, следом проехала упряжка. Медник прижал сына к стойке навеса и закрыл ему рот ладонью. Французы направились к перекрестку.

Медник провел нас через склад и оставил дверь в общий проезд прикрытой, чтобы посыльный смог вернуться.

Следующие два двора мы прошли быстро. Жильцы укрылись в погребах и задних комнатах. Возле красильни я показал егерям доски над сточной канавой и попросил ступать ближе к стене. За месяц я запомнил, где настил выдерживал вес взрослого мужчины.

В последнем доме жил человек, покупавший у нашего мастера серебряный припой. Он открыл мне и провел капитана к окнам, выходившим в переулок, а семью отправил во двор медника. Вести солдат дальше я уже не мог.

Я остался в воротах за каменным простенком. Оттуда видел часть переулка и край перекрестка. Французы поставили орудие вдоль главной улицы, за телегами разместили пехоту. Два зарядных ящика стояли у стены, а передок и упряжку артиллеристы держали ближе к следующему перекрестку. Стрелки заняли верхние окна углового дома.

Капитан осмотрел улицу сверху и расставил егерей: часть нацелилась на расчет, остальные взяли под прицел окна. Посыльный отправился к Давыдову.

Французский часовой дошел до нашего дома, остановился в нескольких шагах от ворот и закурил. Один егерь держал его на мушке. Капитан ждал сигнала с главной улицы.

С главной улицы донеслись крики, затем русские дали несколько выстрелов. Французы заняли места за телегами. Артиллеристы поднесли к пушке картуз и картечный выстрел. Часовой бросил трубку и побежал к расчету.

Капитан пропустил часового, дождался, пока стрелки в угловом доме повернутся к главной улице, и махнул рукой. Егеря открыли ворота, вышли к стене дома и дали залп по артиллеристам. Один француз упал возле колеса, двое укрылись за орудием.

Вторая группа выстрелила из нижних окон по угловому дому. Французы ответили сразу. После одного выстрела из простенка над моей головой посыпалась крошка. Один егерь сел на землю, прижимая ладонь к боку, а товарищ оттащил его в коридор.

Артиллеристы попытались повернуть орудие. Четверо налегли на хобот лафета, однако егеря держали их под огнем. Один выпустил рычаг и уполз за телеги. Подвести передок и упряжку французы уже не могли: лошади попали бы под выстрелы с двух сторон.

Федор крикнул по-французски, что русские заняли переулок, а дорога к центру пока свободна. Почти одновременно люди Давыдова вышли из-за дальнего угла и открыли огонь с фронта. Французский капитан увидел егерей на фланге и приказал отступать.

Пехотинцы из углового дома прикрывали отход. Артиллеристы захватили сумки и часть инструмента. Пушку, передок и оба зарядных ящика они оставили. Французы уходили вдоль домов, а капитан удержал егерей от преследования.

Когда он разрешил мне выйти, возле ворот уже перевязывали двоих солдат. Третьего егеря товарищи вынесли из переулка на ставне. Он лежал лицом вверх, и лекарь к нему не торопился.

Русские разобрали заграждение и освободили проход для пехоты. Первые роты двинулись по улице, которую французский расчет собирался простреливать картечью. Возле пушки Федор показал мне приготовленный картечный выстрел.

— Вот чем они встретили бы наших, Григорий.

Я посмотрел на егеря, которого уносили во двор, и представил, сколько людей легло бы перед телегами при атаке с главной улицы.

— Значит, не зря ты таскал уголь, Федор Иванович. Ох, не зря…

— Да, — протянул он с усмешкой, — это оказалось полезнее генеральского мундира.

Саперы добрались до перекрестка вслед за пехотой. Французы сцепили телеги цепями, забили под колеса колья и навалили между повозками камни. Солдаты расчистили середину заграждения, зацепили крайнюю телегу за русскую упряжку и оттащили к дому. Освободившегося места хватило, чтобы пропустить пехоту и два орудия.

Федор нашел Давыдова возле захваченной пушки.

Давыдов задал несколько вопросов о расположении врагов. Федор каждый раз называл все что помнил. Позиции остались в шатком равновесии. Из-за этого мы вернулись в мастерскую, нам там было привычнее. Через несколько часов Толстому нашли русскую шинель, которая плохо сходилась у него на груди. Вместе с ним пришел капитан из штаба. Во дворе тот остановился у часового и обратился к Федору:

— Ваше превосходительство, объявлено перемирие на четыре часа. К ночи вас ждут для объяснений.

Хозяин мастерской услышал обращение и посмотрел на Федора.

— Ваше превосходительство?

— Я генерал русской службы, — ответил Федор.

Мастер перевел взгляд на его руки, еще черные от угля.

Я назвал наши настоящие имена и рассказал только то, что касалось хозяина. Французская полиция разыскивала нас после побега, теперь русские заняли ближайшие улицы. Кто будет распоряжаться городом утром, мы пока не знали.

Хозяин выслушал меня, подошел к прилавку и протянул Федору сверток с пистолетом.

— Это твое. Заряд я не трогал.

— Благодарю.

Ночью нас разбудили звуки колес. Я подошел к окну. По улице уходила французская пехота. Солдаты вели лошадей, помогали раненым и тащили на руках то, что успели забрать. Русский часовой стоял у двери мастерской и наблюдал за колонной. Никто не стрелял.

О подписанной капитуляции мы узнали под утро. Французским частям приказали покинуть Париж, а наши войска готовились войти в город после их ухода. Наш перекресток русские заняли раньше: он находился возле уже захваченной позиции, и егеря оставались там со вчерашнего дня.

Утром мы попрощались с французским лавочником. Федор сунул возвращенный пистолет за пояс, я забрал узел с вещами. Через главный вход мы за весь месяц выходили лишь несколько раз и всегда по одному. Теперь хозяин открыл обе створки.

У перекрестка нас остановил русский егерь. Рядом стоял унтер-офицер из тех, кто накануне первым встретил Федора. Он узнал бывшего угольщика, подтвердил его имя и велел часовому пропустить нас к обозу.

Федор прошел пост в шинели. Я назвал себя Григорием и услышал, как унтер-офицер вторил часовому:

— Пропускай. Свои.