Лошадь тянула телегу неторопливо, на старых выбоинах нас основательно трясло, а на ровной мостовой становилось полегче. Я сидел у борта, придерживая локтем мешок с зерном, и время от времени посматривал на Федора Ивановича.

После последних дней одного этого зрелища хватало, чтобы настроение у меня заметно улучшилось.

Толстой был жив, сидел рядом и выглядел настолько непривычно, что я с трудом удерживался от улыбки. На генерале красовались поношенная куртка, грубый жилет, потертые штаны и тяжелые башмаки. Волосы ему пригладили кое-как, щетину оставили, на шею намотали старый платок, усы сбрили. Получился человек, которого можно встретить у разгрузки любой лавки или во дворе склада. Только спину он держал слишком прямо.

Заметив мой взгляд, Федор Иванович немного ссутулился и, не поворачивая головы, пробормотал:

— Если тебе весело, потерпи хотя бы до конца улицы.

Я отвернулся. За последнее время мне слишком часто приходилось гадать, увижу ли его вообще еще когда-нибудь, поэтому сейчас даже ворчание Толстого звучало приятно.

Сам я выглядел не лучше. Люди Талейрана подобрали мне старую одежду поденщика, испачкали рукава и колени, дали дешевую шапку, которую я надвинул пониже. После камеры я успел зарасти, а грязь на лице окончательно убрала тот вид, в котором меня привыкли видеть в Мальмезоне. Знакомый человек, конечно, узнал бы, если бы всмотрелся. На постах рассчитывали на другое: двух усталых грузчиков при хозяйственной повозке разглядывать вряд ли станут.

Возчик тоже был настоящий. У него имелись бумаги на груз, маршрут и, судя по тому, как спокойно он ругался на лошадь и прохожих, немалый опыт общения с городскими постами. Нас к его работе просто добавили.

Как именно Талейран устроил все до этого, я знал лишь в общих чертах, и меня это устраивало.

Толстого вывели первым. Французы сами назначили его перевод, люди князя сумели вмешаться уже после того, как генерал покинул прежнее место под настоящей охраной. Мне позже прислали маленькую записку.

На клочке бумаги стояло одно слово: «Бородино».

Тут вопросов у меня не осталось. Никто иной такого ответа придумать не мог.

Несколько часов спустя из камеры вывели уже меня. Все прошло до смешного буднично: офицер прочитал распоряжение о новом допросе, проверил подпись, распорядился приготовить меня к дороге. Французский конвой посадил меня в экипаж и повез туда, куда ему действительно приказали.

На одном из промежуточных дворов французские солдаты передали меня другим людям. Один офицер просмотрел бумаги, второй расписался, прежний конвой отправился обратно. Когда солдаты скрылись за воротами, человек в гражданском провел через мастерскую, я переоделся и спустя некоторое время меня посадили в эту телегу.

Толстой уже ждал там.

Первые несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Он похудел, под глазами залегли тени, на скуле остался след от старого ушиба. Я, вероятно, выглядел не лучше. Федор Иванович подвинул ногой мешок, освобождая мне место.

Нас везли через Париж среди корзин, мешков и ящиков с хозяйственным товаром. Один раз возле заставы жандарм долго говорил с возчиком, проверил его бумаги, заглянул под ткань и окинул нас взглядом. Я сидел боком, держал на коленях моток веревки и изображал человека, которому еще предстоит все это разгружать. Толстой к тому времени освоился со своей ролью и тоже ничем не выделялся.

Жандарм спросил, где нас наняли. Возчик назвал рынок и торговца, после чего проверяющий осмотрел груз, ткнул сапогом один из мешков и пропустил телегу дальше.

Я перестал ждать окрика на каждом перекрестке и начал смотреть по сторонам. На улицах торговали, извозчики ругались, возле лавок толкались покупатели. Военных стало заметно больше. У перекрестков стояли патрули, экипажи останавливали чаще прежнего, а на нескольких улицах жандармы проверяли документы у мужчин подходящего возраста. Ватель уже мог знать о нашем исчезновении или узнает в ближайшее время, поэтому задерживаться в одном месте было нельзя.

Возчик сделал еще два поворота, въехал во двор возле овощной лавки и остановил лошадь. Мы помогли снять несколько корзин, чтобы со стороны все выглядело обычной разгрузкой. Через несколько минут подошел человек, которого я видел после освобождения.

Мне он передал запечатанный конверт Талейрана. Толстому назвал адрес дома, где для нас приготовили комнаты, еду и одежду; туда же обещали прислать новости о союзниках.

Федор Иванович переспросил улицу и номер. Человек повторил, пожелал нам удачи и ушел через соседний двор.

Мы двинулись в указанную сторону пешком.

Толстой шел неторопливо, выбирал людные улицы, пару раз задерживался у витрин и однажды остановился возле торговца табаком. Я сперва решил, что он проверяет, не увязался ли кто-нибудь следом. Через несколько кварталов заметил другое: дом, который назвал человек Талейрана, должен был остаться справа, а мы уже давно уходили в противоположную сторону.

— Куда мы идем?

— Ночевать. Только не у князя.

Он объяснил это уже возле лавки старой одежды, пока мы делали вид, что рассматриваем выставленный товар. Талейран выполнил условие, поэтому письмо Александр получит и о помощи князя мы расскажем. Дальше каждый отвечает за себя. Через несколько дней Наполеон вполне мог снова перехватить инициативу, а Талейран слишком долго прожил возле французской власти, чтобы ставить все на один исход. Давать ему возможность при случае вернуть императору сразу двух русских пленников Федор Иванович не собирался.

Я тоже.

Мы прошли еще несколько улиц, дважды изменили направление и лишь затем Толстой перестал следить за каждым человеком сзади. Дома вокруг становились теснее, во дворах чаще попадались мастерские, склады и небольшие лавки.

Письмо Талейрана я переложил поглубже под куртку. Свое обещание я сдержу, а адрес нашего ночлега в условия сделки не входил.

Толстой свернул в очередной переулок, пропустил нужный поворот, вернулся другой улицей и только после этого негромко назвал квартал, куда мы направлялись. Надо было спешить пока нас не начали расспрашивать на предмет нашего нахождения здесь. Не знаю, есть ли тут комендантский час, но встречаться ни с кем не хотелось.

Толстой привел меня к дому только со второго захода. Сначала мы прошли мимо по противоположной стороне улицы, задержались возле лавки, где торговали посудой, потом свернули во двор и вышли обратно через соседний проход. Федор Иванович все это проделал молча. Я уже понял, что лучше не мешать вопросами: если за нами кто-нибудь увязался после встречи с людьми Талейрана, генерал хотел заметить его.

Федор Иванович еще немного постоял возле входа, наблюдая за окнами и людьми во дворе, после чего постучал.

Женщина открыла сама.

Она посмотрела на Толстого, нахмурилась, потом перевела взгляд на меня и отшатнулась так резко, что задела рукой косяк.

— Вы с ума сошли?

Федор Иванович попросил говорить тише.

— Вас ищут?

— Уже должны.

— Тогда какого черта вы пришли сюда вдвоем?

Она выглянула на лестницу, быстро осмотрела двор через окно прихожей и только после этого впустила нас. Никаких приветствий больше не последовало. Женщина заперла дверь и первым делом потребовала сказать, знает ли кто-нибудь, куда мы направились.

Толстой рассказал ровно столько, сколько требовалось: из рук организаторов побега мы ушли несколько кварталов назад, адрес этого дома никто не слышал, людей за собой он не заметил. Талейрана Федор Иванович вообще не упомянул.

Хозяйка выслушала и помрачнела.

— На два дня. Может, на три, если улица останется спокойной. Дальше сами думайте. Если придут с обыском, спрятать двух взрослых мужчин мне негде.

— Этого хватит, — сказал Толстой.

Она посмотрела на него с сомнением, явно считая, что генерал понятия не имеет, чего именно ей может стоить такое гостеприимство, потом велела подниматься наверх.

Комнатка под крышей раньше, похоже, сдавалась жильцу. В ней стояли кровать, небольшой стол и старый сундук; для второго человека хозяйка принесла свернутый тюфяк и бросила его у стены. Окно выходило во двор. Если встать рядом, с соседних чердаков нас можно было рассмотреть довольно хорошо, поэтому Толстой сразу отодвинул стул подальше и попросил меня туда не лезть.

После камеры и телеги я был согласен даже на тюфяк.

Хозяйка принесла кувшин воды, таз, хлеб, сыр и остатки холодной курицы. Потом долго рылась где-то внизу и вернулась с несколькими мужскими вещами. Часть осталась от брата, что-то когда-то принадлежало бывшему жильцу. Из этого набора Толстому достался старый сюртук, который едва сходился на плечах, мне — жилет и рубаха. Штаны поденщика пришлось оставить обоим.

— Если вас увидят соседи, скажу, что приехали родственники из Руана, — предупредила она. — Только лучше сделайте так, чтобы никто вас вообще не увидел.

Воду мы поделили. Я умылся, кое-как привел волосы в порядок и вытер лицо полотенцем. Федор Иванович справился быстрее, после чего уселся за стол и принялся за курицу. Судя по тому, как быстро она исчезала, французские власти кормили русского генерала довольно скромно.

Мы почти не разговаривали. Впервые за долгое время вокруг не было ни конвоя, ни французского офицера. Хотелось пользоваться этим молчанием, а не заполнять его разговорами ради разговора.

Толстой доел, отложил кость и только тогда сказал, что люди Талейрана за нами, скорее всего, не пошли. Он специально несколько раз менял улицы и задерживался там, где мог увидеть человека, повторяющего наш путь. Полной уверенности все равно не было, поэтому ближайшие часы мы решили сидеть тихо.

Куда больше меня занимал Ватель. Я слишком хорошо его знал, чтобы надеяться на счастливую путаницу в бумагах. К этому времени он уже должен был узнать, что до места допроса я не добрался. Исчезновение Толстого произошло раньше, и два случая ему наверняка покажутся связанными. Оставалось понять, с какого конца он начнет разматывать дело.

Ответ пришел довольно скоро. Хозяйка спустилась за продуктами и вернулась часа через два. Мы услышали ее шаги на лестнице, потом короткий стук. Войдя, она поставила корзину на пол и сразу сообщила, что возле рынка сегодня много полиции. Это само по себе еще ничего не значило, однако дальше она назвала фамилию человека, от которой мне стало совсем невесело.

Французы приходили к мастеру, у которого я несколько месяцев назад заказывал латунные заготовки.

Я хорошо помнил его. Ватель тоже о нем знал: один из его людей частенько наведывался в Мальмезон.

Потом хозяйка рассказала, что на дороге в сторону Мальмезона расспрашивали нескольких кучеров и долго проверяли бумаги у повозок. Еще один знакомый ей торговец говорил, что полицейские интересовались домами, куда раньше приезжали русские под охраной.

Видимо, Ватель начал с тех людей и мест, связь которых со мной мог подтвердить сам. Значит, сейчас его люди проверяли мастерские, поставщиков, знакомых Жозефины и все, что осталось в старых полицейских записях. Если первые поиски ничего не дадут, круг станет шире.

Федор Иванович попросил хозяйку больше никаких новостей специально не собирать. На рынок ходить как обычно, с соседями разговаривать о привычных вещах, про русских пленников самой ничего не спрашивать. Женщина посмотрела на него с недовольством, видимо, до этой мысли она дошла раньше генерала.

— Я двадцать лет здесь живу, — сказала она. — И хочу прожить еще столько же.

Толстой извинился, и разговор на этом закончился.

Через некоторое время снизу послышались мужские голоса. Хозяйка с кем-то заговорила у входа, затем один из мужчин спросил о жильцах наверху.

Мы с Федором Ивановичем переглянулись.

Прятаться было действительно негде. Можно было только не шуметь и надеяться, что вопрос задан по другой причине. Толстой встал возле стены у двери, я остался у стола. До нас доносились отдельные слова: квартира, прежний жилец, хозяин лавки, какая-то задолженность. Минут через пять мужчины ушли.

Хозяйка поднялась позже и довольно сердито объяснила, что приходили вовсе не за нами. Один из них разыскивал человека, который раньше снимал комнату и задолжал деньги.

После этого она попросила генерала перестать смотреть на каждый звук как на штурма ее дома.

Федор Иванович принял замечание. Когда она ушла, я увидел, как он расслабил плечи.

К вечеру мы уже знали две вещи. Люди Талейрана потеряли нас после условленного места, а Ватель времени зря не тратит. Пока полиция шла по тем адресам, которые сама накопила за время моего пребывания во Франции, этот дом оставался в стороне. Насколько надолго — гадать я не хотел.

Толстой дождался темноты, осторожно подошел к окну и некоторое время наблюдал за двором так, чтобы снаружи его лица никто не увидел. Потом вернулся к столу и спросил, хорошо ли я знаю Париж.

Я сначала решил, что он интересуется дорогой на случай нового бегства.

Но Федор Иванович спрашивал про Париж не для этого. Я сообразил, что генерал примеряет город к приходу русской армии.

Идея ему явно нравилась.

— Представляешь, Гриша, государь подходит к Парижу, а мы ему ворота открываем. Можно после этого и в отставку.

У меня было такое удивленное лицо, что Толстой засмеялся, а затем попросил хозяйку найти ему бумагу и перо.

В тот день он из дома не вышел. Слишком рано. Полиция только начинала искать нас, и показываться на улице сразу после побега было бы дурью. Поэтому до вечера Федор Иванович вспоминал карту Парижа.

На следующий день Федор Иванович ушел один. Хозяйка дала ему старую шляпу, он сменил платок, немного испачкал рукава и вышел с корзиной под предлогом покупки еды. Вернулся меньше чем через час с хлебом, луком и куском дешевого сыра.

Пока мы ели, он рассказал, что успел посмотреть.

Возле ближайшего моста французов стало больше. У заставы жандармы проверяли повозки, немного дальше стояла пехота. По одной из улиц прошли артиллерийские упряжки. Толстой за ними не пошел: человек с корзиной, который вдруг бросил покупки и увязался следом за пушками, слишком быстро заинтересовал бы патруль.

На следующий день он выбрал другое направление и провел снаружи около двух часов. К этому времени у него уже появился довольно грязный лист с несколькими улицами и отметками. Карта получалась скверная, зато Федор Иванович видел то, что мне даже не приходило в голову замечать. Он прикидывал, откуда французская пехота сможет быстрее выйти к заставе, где удобно поставить несколько орудий, какой мост перекрывается одним сильным постом и сколько времени потребуется ближайшему подразделению, чтобы прийти на помощь караулу.

Париж пока не превращали в крепость. На улицах продолжали торговать, возчики возили груз, хозяева лавок открывались по утрам. Одновременно французские офицеры готовились к тому, что война может добраться до столицы. У нескольких важных проездов прибавили людей, возле застав появились дополнительные солдаты, мосты тоже охраняли внимательнее.

Толстой после второй разведки уже гораздо спокойнее относился к собственной мечте об открытых воротах.

Он показал мне одну из застав и объяснил, что даже если ночью каким-то образом убрать караул, толку выйдет немного. Поблизости находятся солдаты, к проходу можно быстро подтянуть пехоту, а по прямой улице французы сумеют поставить орудия. Небольшой русский отряд еще успеет проскочить, целая колонна упрется в сопротивление прежде, чем развернется внутри города.

В одной лавке Толстой услышал, что казаки находятся чуть ли не в нескольких переходах от столицы. На соседней улице уверяли, что Наполеон уже разбил русских и скоро снова погонит их за Рейн. Люди повторяли то, что услышали утром, добавляли свое, а к вечеру одна и та же история менялась до неузнаваемости. Хозяйку дома граф сумел уломать на то, что нам можно погостить чуть дольше того времени, что она нам дала. Это радовало.

Через несколько дней Толстой взял меня с собой на прогулку. За несколько выходов он уже отметил посты, мосты, заставы и улицы, по которым французы могли быстро перебрасывать людей. Эти выходы были настоящим безумием. Я не знаю как нас не поймали. Пару раз нам просто чудом повезло и мы умудрялись юркнуть в подворотни и приходилось бежать как умалишенным. Мне это не доставляло удовольствия, травмы давали о себе знать.

Русские войска по-прежнему находились далеко. Мы знали, что передовые части действуют впереди основных колонн, казаки и легкая кавалерия способны уходить на большие расстояния, однако городские рассказы о русских возле Парижа чаще всего оказывались выдумкой. То купец видел казаков собственными глазами за несколько часов езды от столицы, то на следующий день выяснялось, что он пересказывал слова двоюродного брата какого-то возчика.

Толстой слухам не верил.

На одном из постов он случайно услышал разговор французских кавалеристов. Их эскадрон утром собирались отправить именно туда. Один офицер сердился, что приходится гонять людей из-за нескольких русских разъездов, которые уже второй день замечают на дорогах и никак не могут прижать.

Толстой специально остался поблизости, купил табак и дождался, пока кавалеристы уедут. Больше он ничего выяснять не стал.

— Это могут быть казаки, — сказал он. — Или кто-нибудь из нашей легкой конницы. До главной армии отсюда далеко.

Он провел пальцем по дороге на карте и назвал место, куда утром должны были направиться французы.

Я посмотрел на расстояние от Парижа. Далековато.